Парторг 3

Глава 11

Два экземпляра чертежей будущего дома предназначены для Гольдмана и Смирнова. Я аккуратно передаю им планы того, что должно стать образцом нового сталинградского жилья, а потом наверное и всей страны.

— Это ваши. Хочу обратить внимание, хотя тут стоит гриф «Для служебного пользования», относиться рекомендую как к секретному документу, — говорю я, глядя попеременно глядя на них. — Немцы наверняка следят за нашими стройками, и вообще чем меньше и позже кто либо узнает о новых технологиях, тем лучше для всех нас.

Гольдман кивает, его умные глаза внимательно изучают меня. Смирнов молча убирает свой экземпляр в потёртую полевую сумку, которую носит через плечо. Собственно, полевые сумки сейчас используют все, от рядовых рабочих до директоров заводов. Других просто нет.

— А теперь, товарищи, у меня вопрос, — я делаю небольшую паузу, давая им время сосредоточиться. — Готова ли намеченная нами площадка для разворачивания временного лагеря?

Владимир Федорович хитро улыбается, в уголках его глаз появляются морщинки. Он явно доволен тем, что сейчас скажет.

— Готова. Присланный вами, Георгий Васильевич, специалист действительно очень хороший организатор и всё выполнил как вы расписали, — отвечает он с нескрываемым удовлетворением. — Работает как часы. Молодой ещё, но толковый, инициативный. Таких бы побольше.

— Тогда нам надо принимать работу и тут же переходить к следующему этапу, — киваю я, мысленно отмечая про себя, что Василий действительно справляется.

Присланным мною специалистом Владимир Федорович назвал Василия, который уже неделю работает фактически на двух работах, в Блиндажном посёлке и здесь, в Спартановке. Когда ребята, приехавшие вместе с ним, перешли работать к Гольдману на постоянной основе, Василий чуть ли не плакать начал. Прибежал ко мне весь взволнованный, глаза горят, и попросил отпустить его к ним, к своим комсомольцам.

Отказать ему я, конечно, не мог. Но поставил его немного на другой фронт работ. Василий возглавил бригаду, которая готовила площадку под будущий местный «пионерский» лагерь. Там работают тоже его комсомольцы, молодые энтузиасты, и такой компромиссный вариант устроил все стороны. В Блиндажном наш Василий должен закончить все начатые дела и найти себе достойную замену из местных, кого-то толкового и ответственного.

Нам на заводе Ерману обещали помочь и сверх плана произвести какое-то количество пиломатериалов для строительства бараков. Какое-то количество палаток возможно будет получить у военных. Но сегодняшняя находка юных следопытов ситуацию меняет в корне. Основной упор мы сегодня же сделаем на немецкие палатки, благо их оказалось достаточно много.

Василий, конечно, молодец. Увидев нас, он чуть ли не бегом бросился навстречу, широко и открыто улыбаясь. Весь его вид говорил о том, что работа идёт хорошо и он рад похвастаться результатами. Мы с ним не виделись несколько дней. Он крутится, как белка в колесе, между Блиндажным и Спартановкой, успевая везде и не подводя никого.

Спартановкой неофициально называют район севернее Тракторного завода на левом берегу Мокрой Мечётки. До войны это был фактически ещё один заводской посёлок Тракторного, где было несколько малоэтажных кирпичных домов, а всё остальное деревянные бараки и частные дома с огородами и сараями.

Она уничтожена так, что восстанавливать там было практически нечего. Немцы и наши превратили посёлок в сплошное поле руин. Поэтому мы с чистой совестью начали расчищать там территорию под северный «пионерский» лагерь, не опасаясь разрушить что-то ценное.

Василий подошёл к нам почти строевым шагом, выпрямился и сразу же начал говорить по существу, по-военному чётко и кратко.

— Здравствуйте, товарищи. Разрешите, Георгий Васильевич, доложить о проделанной работе, — он развернулся немного боком к нам и сделал широкий жест рукой в сторону расчищенной площадки. — Принимайте работу. Территория подготовлена для сооружения временного посёлка сталинградских строителей. Площадь расчищена полностью, мусор вывезен, основные ямы засыпаны.

В распоряжении Василия уже было два тяжёлых восстановленных немецких бульдозера, трофейные машины, которые на нашем заводе умельцы Кошелева привели в рабочее состояние. Эти машины успешно расчистили необходимую площадку и сейчас заняты расчисткой непосредственно левого берега Мокрой Мечётки вплоть до её устья, попутно засыпая всё, что можно, воронки, траншеи, окопы.

В ходе боёв существующие служебные железнодорожные пути в Спартановке были уничтожены и местами нет даже следа от них, словно их никогда здесь и не было. Как и всякие склады, к которым они вели, всё превратилось в груды искорёженного металла и обломков.

Хорошо, что частично уцелел путепровод через Мечётку, который дорожники привели в относительный порядок. По нему можно проехать на той же «эмке» и его можно использовать в качестве пешеходного моста для рабочих, что очень важно для организации работ.

— Молодец, отлично сработали, — похвалил я Василия, кладя руку ему на плечо. — А теперь бери своих ребят и веди на тот берег, к Мечётке. Скоро должны подъехать машины с подарком для вас.

— Это что за подарок? — озадачился Василий, в его глазах появилось любопытство.

— Томить тебя не буду, — усмехнулся я. — Ребятня нашла в степи упакованные немецкие зимние палатки с подбитого немецкого транспортника. По документам там их на десять тысяч человек. Что-то, конечно, надо будет ремонтировать, но основная масса бери и ставь. Эти палатки так себе, главное сильно намокают, и тепло плохо держат, не то что наши армейские. Но на безрыбье и рак рыба. Думаю, что-нибудь придумаем, как их улучшить.

— Придумаем, Георгий Васильевич, обязательно придумаем, — ответил Василий, обрадованно потирая руки. — Это всё равно лучше землянок или чистое поле. С бараками, конечно, не сравнишь, да только их надо ещё построить, а это время и материалы. Разрешите приступить?

— Приступай, — махнул я рукой.

Возвращаясь в Бекетовку, я возле знаменитого дома Павлова обратил внимание на небольшую группу женщин, которые помогали нашим строителям, разбирающим завалы вокруг легендарного здания. Дом был в числе первых, намеченных к восстановлению как символ стойкости защитников города, но разрушения вокруг него были просто огромные. Сначала надо всё разобрать, расчистить подходы, разобрать завалы на соседних улицах.

У меня возникли какие-то смутные ассоциации при виде этих работающих женщин, что-то давно знакомое и важное. Я распорядился Андрею остановиться. Мы вышли из машины и подошли к работающим.

— Здравствуйте, товарищи, — поздоровался я со всеми, и с нашими рабочими, и с их помощницами.

— Здравствуй, сынок, коль не шутишь, — ответила, наверное, самая старшая из женщин, и точно самая бойкая на язык. В её голосе слышалась и усмешка, и какая-то грустная ирония.

Наши рабочие дружно ответили мне, назвав меня, естественно, по имени-отчеству. А одна из молодых женщин дёрнула языкастую за рукав и прошипела с раздражением, стараясь говорить тихо, но я всё равно услышал.

— Тебе бы, Клавдия, всё бы людей цеплять, язык-то придержи, — и, повернувшись ко мне, она поздоровалась уже совсем другим тоном. — Здравствуйте, товарищ.

Её широкое открытое, но волевое лицо осветила улыбка. Я сразу же подумал, что она наверняка руководит этими женщинами, пришедшими помогать нашим строителям. В её взгляде читались и ум, и твёрдость характера.

— Это наши помощники, Георгий Васильевич, — объяснил наш бригадир, вытирая лицо грязной тряпкой. — Они тут в детском саду поблизости работают, и когда есть возможность, приходят помогают нам разбирать завалы. А Александра Максимовна у них за бригадира. Они уже восстановили детский дом здесь рядом, своими силами, представляете. Обычно приходят утром, часов в пять, но иногда и вот как сегодня, ближе к вечеру.

Меня как током ударило. Я вспомнил, кто такая эта Александра Максимовна. Её фамилия Черкасова. Она воспитательница детского сада и организовала женскую бригаду, которая начала помогать строителям восстанавливать город. С этой инициативы, поддержанной властями, родилось знаменитое черкасовское движение, которое быстро охватило всю страну. В Сталинграде черкасовцы выполнили просто колоссальный объём работы, фактически отстроили половину жилого фонда.

Но память Сергея Михайловича подсказывала, что это всё произошло позже, в середине июня, после официального признания и поддержки властей. «Вот тебе ещё железный ответ на вопрос, удалось ли тебе уже изменить ход истории? — подумал я. — Пока в мелочи, но уже удалось. Движение началось раньше почти на месяц».

Александра Максимовна и все её женщины были одеты в юбки, сшитые из плащ-палаток, серо-зелёные, грубые. Волосы забраны косынками из парашютного шёлка, белого или цветного. Некоторые в кирзовых сапогах, но большинство в какой-то самодельной обуви из брезента и даже из мешковины с подмётками из резины и автомобильных покрышек. В нескольких метрах на расстеленных ветхих одеялах сидит десяток совсем маленьких детей, за которыми присматривают двое ребят постарше, лет по десять-двенадцать.

— Александра Максимовна, вы до которого часа сегодня планируете работать? — спросил я, стараясь говорить ровно. Возникший ком в горле мешал говорить, и я не без труда его проглотил.

— Сегодня до десяти, — ответила она просто, без всякого пафоса. — Мы обычно работаем с пяти до двенадцати перед нашей основной работой в детсаду, но бывает не получается выйти утром, и мы, как сегодня, ближе к вечеру выходим. Когда как, по обстоятельствам.

— Заканчивайте сегодня в восемь, — сказал я твёрдо. — Я пришлю машину. И с вами сегодня побеседуют товарищи из обкома или горкома партии. Это важный разговор.

Я уже решил, что черкасовское движение появится раньше положенного срока. Сегодня мне надо будет организовать её встречу с Чуяновым или Андреевым, а лучше с обоими сразу.

Когда мы уже отошли, вроде бы на приличное расстояние, я неожиданно услышал слова одного из наших рабочих.

— Дура ты, Клавка, набитая, и язык у тебя без костей. Товарищ Хабаров с тростью ходит потому, что у него ноги нет, протез у него. Он у Родимцева воевал и был ранен где-то здесь недалеко, в этих самых развалинах. А ты, трость у него, видите ли, — зло и с издёвкой закончил говорить мой неожиданный защитник.

Эти слова услышали и Андрей с Кошевым. Старший лейтенант даже дёрнулся и хотел остановиться и развернуться, но я тихо скомандовал, не оборачиваясь.

— Отставить, товарищ старший лейтенант. Идём дальше.

Чуянов и Виктор Семёнович были на месте, оба в своих кабинетах. Я сначала зашёл к своему непосредственному начальству. Вид у меня был, наверное, не такой, как обычно, взволнованный и напряжённый. Виктор Семёнович сразу же озабоченно спросил, встав из-за стола.

— Георгий Васильевич, у тебя что-то случилось? Ты бледный какой-то.

— Случилось, Виктор Семёнович. Случилось такое, что я готов был волком выть, — я налил себе почти полный стакан воды из графина и, не спрашивая разрешения, сел за стол, тяжело опустившись на стул. — Мы возвращались от Гольдмана, и возле дома Павлова увидели группу женщин, помогающих разбирать завалы. Там, как вы знаете, они ещё такие, что к самому дому толком не подойти, горы кирпича и бетона. Оказывается, это бригада женщин-добровольцев, почти каждый день отрабатывают часов по семь, помогая нашим строителям.

У меня перед глазами снова встали эти женщины, их худые лица, их самодельная одежда, их руки в ссадинах и мозолях. Невольно кулаки сжались так, что раздался хруст суставов.

Я наклонил голову и обхватил её руками. Дальше говорить я не мог, ещё мгновение и бы разрыдался, как мальчишка. Кое-как справившись с захлестнувшими меня эмоциями, глубоко вдохнув несколько раз, я продолжил уже более ровным голосом.

— Вы бы видели их, Виктор Семёнович. Юбки из плащ-палаток, кое-кто в кирзе, а большинство в чём-то самодельном, чуть ли не в лаптях. Рядом сидят малолетние дети, совсем крохи. Все эти женщины работницы какого-то детского сада, и они уже восстановили какой-то детский дом своими силами, без всякой помощи. Я считаю, нам, горкому, а желательно обкому партии, надо обязательно поддержать такое начинание. Встретиться с Александрой Максимовной Черкасовой, бригадиром этих самоотверженных женщин, и предложить им обратиться через «Сталинградскую правду» с призывом к сталинградцам присоединиться к их добровольческой бригаде и дать городу вторую жизнь. Это может стать настоящим народным движением.

Виктор Семёнович даже немного растерялся. Но, похоже, больше не от услышанного, а от такого моего нестандартного поведения, от моей взволнованности. Он встал из-за стола, нервно прошёлся по кабинету, потирая подбородок, тут же вернулся и не сел, а как-то плюхнулся на стул, глядя на меня внимательно.

— Да, это действительно важно, — заговорил он, явно собираясь с мыслями. — Но надо бы эту Черкасову пригласить к нам, сюда, познакомиться, поговорить.

Он начал говорить не уверенно и даже как-то непривычно растерянно, что было на него совсем не похоже.

Я уже успокоился и взял себя в руки, дыхание выровнялось. Поэтому резко и жёстко продолжил, глядя Виктору Семёновичу прямо в глаза.

— Они сегодня закончат работу в восемь вечера. Я сказал Черкасовой, что пришлю машину за ней.

— Молодец, правильно, — растерянность Виктора Семёновича как рукой сняло, он выпрямился и заговорил уже привычным твёрдым голосом. — Только поступим мы по-другому, ещё лучше. Бери автобус прямо сейчас и езжай за ними. Привози их всех, а не только одного бригадира. Пусть все увидят, что руководство города их ценит. А я пойду к Алексею Семёновичу. Такой почин обязательно надо поддержать на самом высоком уровне, это очень важно для города.

Через полтора часа девятнадцать женщин во главе с Черкасовой приехали в партийный дом. Когда я, как снег на голову, неожиданно для них вернулся на автобусе, и сказал, что их всех ждут в обкоме партии, то была сцена прямо из русской классики.

Женщины стояли как громом поражённые, не понимая, что происходит. Но первой пришла в себя бойкая на язык Клавдия. Она шагнула вперёд и заявила мне прямо и резко, показывая на себя и других.

— Нет, Георгий Васильевич, так не пойдёт никак. Нам надо сначала по домам, пёрышки немного почистить и хоть немного приодеться. Вид-то у нас, — она показала на свою юбку из плащ-палатки и рваную телогрейку, одетую, скорее всего, на голое тело, — какой? Неприличный совсем. В обком партии в таком виде?

— Нет, Клавдия, — возразил я твёрдо, не оставляя места для споров. — Вы все поедете так, как есть, прямо сейчас. Стыдиться вам абсолютно нечего. Это нам, мужикам, должно быть стыдно, что вы до такого дошли. Пока вы будете заняты разговором с руководством, детей покормят в нашей столовой, я уже распорядился. — Я повысил голос, чтобы все слышали. — И не спорить со мной. Это приказ.

Пока женщины рассаживались в автобус, переговариваясь между собой взволнованно и испуганно, я подошёл к Андрею, который стоял у машины.

— Гони в партийный дом, быстро, — сказал я ему коротко. — Объясни ситуацию нашим в столовой. Детей двенадцать человек, их надо будет обязательно накормить и напоить, пока матери будут заняты с руководством. Хлеба побольше, и чего-нибудь сладкого, если есть.

Кошевой, естественно, остался при моей персоне и сел рядом в автобусе. По дороге я расспросил женщин о мужьях, о семьях и о том, кто где был во время боёв, чем занимались в страшные месяцы битвы. Все они фронтовички в полном смысле слова. К сожалению, пятеро уже вдовы, мужья погибли на фронте или здесь, в городе. А у двоих главы семей пропали без вести, и неизвестно, живы ли они.

Во время битвы женщины сначала рыли окопы и противотанковые рвы, а потом кто где помогал армии сражаться. В тылу никто не был, все остались в горящем городе.

Черкасовой девятого февраля исполнилось тридцать один год. Муж Иван на фронте. Две дочери-погодки, Таня и Лида, старшей Тане пять лет. Во время боёв Александра Максимовна была санитаркой в нашей 62-й армии, выносила раненых под огнём, таскала их на себе из-под самого носа немцев. Языкастая Клавдия вдова. Её муж погиб ещё в сорок первом году, уйдя на фронт добровольцем в первые дни войны, а два месяца назад погиб старший сын, ему было всего девятнадцать. Осталось двое младших.

Андрей молодец, с моим заданием справился быстро и чётко. Нас встретили, и детей сразу же повели в столовую, где их ждали накрытые столы. А женщин пригласили в небольшой актовый зал, где могут разместиться человек тридцать, не больше. Зал был скромный, со стульями и небольшим президиумом.

Женщин там ожидали не только Чуянов и Андреев, но и Прохватилов, председатели исполкомов Зименков и Пигалев, комиссар государственной безопасности Воронин, надо полагать, как член Сталинградского городского комитета обороны, и генерал Косякин. Я тоже присутствовал как организатор всего этого «торжества».

Женщины такого расклада явно не ожидали, это было видно по их лицам. Ещё когда они заходили в здание партийного дома, поднимались по ступенькам, то у той же Клавдии в буквальном смысле начали трястись колени и она крепко держалась за перила. Абсолютно все были растеряны и напуганы таким вниманием со стороны высшего руководства города и области. Кое-как они разместились в зале, сели на стулья и в какой-то момент наступила гробовая тишина, все ждали, что будет дальше.

Чуянов откашлялся и встал из-за стола президиума. Он, видимо, был очень взволнован, это чувствовалось в каждом его движении. Алексей Семёнович начал говорить непривычно обрывисто и тихо, совсем не так, как обычно выступал перед массами.

— Уважаемые товарищи женщины! Я Чуянов, Алексей Семёнович, первый секретарь обкома партии. Мы все тут, все присутствующие руководители, потрясены вашей самоотверженностью и мужеством. Мне, честно говоря, сложно говорить, слова не идут, поэтому буду краток. — Он помолчал, собираясь с мыслями. — Я, от лица всех присутствующих руководителей области и города, благодарю вас от всего сердца и предлагаю вам обратиться к сталинградцам, ко всем жителям нашего героического города, через нашу газету «Сталинградская правда» с призывом присоединиться к вашей добровольческой бригаде и помочь восстановить город.

Чуянов хотел что-то ещё сказать, даже рот открыл, но махнул рукой и тяжело сел на своё место. Наступила тишина, гнетущая и напряжённая. Почему-то никто не решался что-то ещё говорить, ни женщины, ни руководители. Я сидел сзади всех и увидел, как Клавдия толкнула в бок Черкасову локтем и сделала жест рукой, типа вставай, говори что-нибудь. Александра Максимовна бросила на неё быстрый взгляд, глубоко вдохнула, встала и начала говорить негромко, но твёрдо.

— Я, Александра Максимовна Черкасова, лично полностью согласна с предложением товарища Чуянова. Мы все согласны, правда, девочки? — Она обернулась к своим женщинам, и те закивали. — Скажите, пожалуйста, как нам встретиться с товарищами из газеты? Когда это можно сделать?

В зале, оказывается, был редактор нашей газеты Александр Гаврилович Филиппов, который тут же встал со своего места в углу зала. Чуянов увидел его и махнул рукой, а затем тоже жестом подозвал меня.

Я поднялся и подошёл к столу президиума. Чуянов наклонился ко мне и заговорил тихо, чтобы никто не слышал, но твёрдо.

— Думаю, что этот почин сталинградцы поддержат всей душой, это будет мощное движение. Ты, Георгий Васильевич, как его организатор, как человек, который это всё увидел и привёз сюда, должен это дело возглавить с нашей стороны. Надо сделать всё правильно, чтобы не было профанации и казённщины, понимаешь? Это должно быть по-настоящему. Женщин надо обязательно сейчас накормить как следует, от души. Товарищи Пигалев и Косякин тем временем оденут их и обуют, чтобы они по-человечески выглядели. Договорились?

Я кивнул, соглашаясь.