Парторг 3

Глава 4

Новенькая блестящая «эмка» подъехала к самому самолету. Водитель сидел за рулем, а двое одетых в одинаковые серые костюмы стояли с правой стороны машины. Когда я спустился на землю, они сделали три шага навстречу, и тот, что был впереди, представился:

— Здравствуйте. Прокофьев Анатолий Викторович, сотрудник аппарата товарища Маленкова, разрешите ваши документы, товарищ Хабаров.

— Здравствуйте, — ответил я. — Пожалуйста.

Я достал удостоверение личности, развернул его и поднял на уровень чуть ниже глаз встречающего товарища. Прокофьев внимательно посмотрел на документ, сверил фотографию с моим лицом и утвердительно кивнул.

— Партбилет, пожалуйста.

Я убрал удостоверение и молча проделал ту же процедуру с партбилетом. Прокофьев изучал документ дольше, словно проверяя каждую печать и запись.

— Спасибо, товарищ Хабаров. Садитесь, пожалуйста.

Второй встречающий молча стоял сзади. Я поймал его завистливый взгляд, брошенный на мои награды и уважительный на нашивки за ранения. Он открыл передо мною заднюю правую дверь автомобиля, и когда я сел, сам расположился на переднем пассажирском сиденье. Прокофьев в это время быстро обошел «эмку» сзади и занял место рядом со мной.

Водитель сразу тронулся. Мы выехали с территории аэродрома, миновали охрану, и через несколько минут уже были около станции метро «Динамо».

Сказать, что сейчас, в сорок третьем, абсолютно все не так, как станет через восемьдесят лет, нельзя. Ленинградский проспект все равно узнаваем, многие известные здания уже построены. Старый стадион «Динамо» в этой реальности почти новый, его реконструкция была проведена в тридцать шестом году.

У Георгия Хабарова прежнего образца нет никаких воспоминаний о Москве, он просто никогда тут не был. И сейчас я, Сергей Михайлович, попавший в прошлое, еду по столице и пытаюсь совместить две реальности в одной голове.

Когда «эмка» двинулась в сторону центра Москвы, мое сердце заколотилось сильнее, стало перехватывать дыхание. Я видел много документальных кадров о старой Москве. Перед началом любого строительства у нас было принято смотреть хронику о тех местах, где предстояло работать. Изучать историю застройки, понимать, что было раньше на этом месте.

И вот сейчас я вживую попал в кадры той хроники. Только не черно-белой и беззвучной, а живой: цветной, бурлящей и достаточно шумной. Грузовики с характерным звуком двигателей, редкие легковушки, трамваи. Люди в гимнастерках, в ватниках, женщины в платках. Плакаты на стенах домов, призывающие к труду и победе.

Вид у меня был, наверное, немного странный. Я не мог оторвать взгляд от окна, жадно впитывая каждую деталь. Прокофьев пару раз бросил на меня непонимающие взгляды, потом переглянулся со своим напарником, а затем все-таки решился спросить:

— Вы раньше бывали в Москве?

Мне так и хотелось ему крикнуть: конечно, и не только бывал, а жил, перестраивал ее и строил новые районы! Но ничего этого не произошло, и я только сдавленно ответил:

— Нет.

После паузы добавил, стараясь, чтобы голос звучал ровно:

— В сорок первом в Подмосковье воевал.

— Понятно, — кивнул Прокофьев и больше не задавал вопросов.

Площадь Белорусского вокзала, и дальше вниз, к Кремлю, улица Горького. Здесь больше незнакомого, чем известного мне. Памятника Горькому еще нет, бронзовый Пушкин стоит на своем первоначальном месте. Нет памятника Юрию Долгорукому. С трудом в желтом трехэтажном здании я узнаю будущую резиденцию московского мэра двадцать первого века. Сердце сжимается от этого двойного видения, когда знаешь, что будет, но видишь, что есть сейчас.

Мы выезжаем к гостинице «Москва», сердце у меня готово выскочить. Это не тот, по моему мнению, монстр, сооруженный в двадцать первом веке, а настоящая историческая гостиница, величественная и прекрасная. Та самая, с легендой о двух разных фасадах, потому что Сталин якобы утвердил два варианта проекта одновременно.

Машина поворачивает направо, и я понимаю, что мы едем в Кремль. У меня пересыхает во рту. Кремль! Сердце страны, место, где принимаются решения, от которых зависят судьбы миллионов.

Мы заезжаем через Боровицкие ворота. Охрана проверяет документы у Прокофьева, бросает профессиональный взгляд на меня. Шлагбаум поднимается. Вот раздается скрип тормозов, машина останавливается. Второй сопровождающий быстро выскакивает из нее и открывает передо мной дверь.

— Следуйте за мной, товарищ Хабаров, — говорит уже успевший выйти Прокофьев.

У меня от неожиданности немного дрожат колени. Еще бы! Передо мной открывают двери корпуса номер один, исторического Сенатского дворца Кремля, резиденции руководства страны. Здесь работает сам Сталин. Здесь принимаются решения о судьбе войны.

Ноги немного ватные, и я иду как в тумане, но стараюсь четко следовать указаниям впереди идущего Прокофьева. Сзади, наверное, идет второй сопровождающий, но оглядываться я не решаюсь.

Мы входим в здание. Высокие потолки, широкие коридоры, паркет под ногами. Запах воска и какой-то особенной, торжественной тишины. Навстречу идут люди в военной форме и в партийных френчах. Все сосредоточенные, озабоченные, занятые своими делами.

Мы поднимаемся на второй этаж. Прокофьев останавливается у массивной двери, стучит, ждет разрешения войти. Нас заводят в достаточно просторную приемную с несколькими дверями, ведущими, очевидно, в кабинеты.

— Садитесь, товарищ Хабаров. Ожидайте, — говорит Прокофьев, указывая на ряд стульев вдоль стены.

Я сажусь на предложенный стул. Постепенно сердце успокаивается, в голове светлеет. Оглядываюсь по сторонам и вижу сидящих рядом Канца и Маркина. Они смотрят на меня радостно и в то же время растерянно. Канц даже привстал было, но я еле заметно покачал головой, мол, не надо, сиди.

«Неужели мы здесь оказались из-за нашего протеза? — пролетает в голове мысль, которая, наверное, правильная и все объясняет. — И чем же наша работа оказалась так значима, что нас вызвали к самому Маленкову?»

Канц наклонился ко мне и прошептал:

— Егор, что происходит? Ты понимаешь?

— Не знаю, — так же тихо ответил я. — Сейчас узнаем.

Маркин сидел молча, спокойно сложив руки на коленях, демонстрируя невозмутимость. От него так и веет спокойствием.

В приемной Маленкова троице изобретателей пришлось ожидать около часа. У члена Государственного комитета обороны СССР внезапно образовался совершенно неотложный телефонный разговор с наркомом авиационной промышленности, которую он курировал. Маленков приказал накормить прибывших товарищей и занялся телефонной разборкой полетов в подшефном наркомате. Приближается решающая схватка на фронте, и проблемы фронта надо решать в первую очередь, а потом все остальное.

Разговор с наркомом Шахуриным вышел тяжелым и продолжительным. По чьей-то, не то глупости, не то халатности, внезапно появилась угроза срыва работы заводов в Куйбышеве и Казани. Допустить этого никак нельзя. Тот же куйбышевский завод производит штурмовики Ил-2, которые фронту необходимы как воздух. Красная армия готовится к летнему наступлению, и каждый самолет на счету.

— Алексей Иванович, — жестко сказал Маленков в трубку, — объясните мне, как это могло произойти? У вас что, службы снабжения не работают?

Из трубки доносился взволнованный голос наркома, что-то объяснявшего, оправдывавшегося.

— Мне не нужны оправдания, мне нужны самолеты! — перебил его Маленков. — Давайте сейчас разбираться, а через два дня докладываете решение. Понятно?

Но в том, что сначала казалось трудноразрешимым, они сумели быстро разобраться и понять, в чем проблема. Маленков тут же дал указания смежникам, связался с другими наркоматами, подключил транспортников и еще раз приказал через двое суток доложить об исполнении.

Он не сомневался, что все будет четко выполнено. Через два дня заводы опять заработают как часы, ритмично и без сбоев.

«Все-таки мы за эти два года многому научились, — подумал Маленков, положив трубку телефона. — Осенью сорок первого такую проблему решали бы несколько дней, а то и недель. Возможно, даже полетели бы чьи-нибудь головы. А сейчас за каких-то полчаса в рабочем порядке. Научились работать быстро, четко, без паники».

Маленков вызвал секретаря и с удивившими того радостными интонациями спросил:

— Покормил товарищей?

— Покормил, товарищ Маленков. Накрыли им, все съели, — доложил секретарь.

— Нотариусы и товарищи из Комитета по изобретениям готовы к работе?

— Готовы, товарищ Маленков, я проверил. Ждут.

— Хорошо, зови сталинградцев.

Услышанное из уст Маленкова продолжение истории нашего изобретения, неожиданно ставшего вопросом большой политики, лично у меня совершенно не укладывалось в голове. Канц вообще, на мой взгляд, был близок к обморочному состоянию. Он побледнел, дышал тяжело и часто. Но товарищ член ГКО, или как его чаще называют, особенно в документах, ГОКО, некоторые свои предложения повторял дважды и вообще говорил очень медленно, тщательно разжевывая сказанное.

Маленков сидел за массивным письменным столом, перед ним лежала толстая папка с документами. Он не торопился, давая нам время осмыслить сказанное.

Канц несколько непроизвольно вздохнул. Маркин сидел неподвижно, только глаза блестели от напряжения. Я старался не пропустить ни слова.

К концу выступления Маленкова я полностью собрал в кучу свои мозги и считал, что отлично разобрался в ситуации. Собственно, ничего удивительного в этом нет. От мировой бойни, полыхающей на планете, укрыться сложно. Для этого надо бежать куда-нибудь в безлюдное место или закапсулироваться где-нибудь в глуши. И тем более неудивительно, что сильные мира сего желают помочь своим детям, внезапно ставшим инвалидами. Тем более что цена вопроса для них просто смешная. И геополитика тому же американскому миллиардеру с высокой колокольни, когда его единственный и любимый сын грозится застрелиться!

А поэтому надо ловить момент. И я решил лично попросить Маленкова о некоторых очень деликатных вещах. Рискованно, конечно, но другого случая может и не быть.

Закончив говорить, Маленков сделал паузу и задал общий вопрос, который тут же повторил, обращаясь к каждому:

— Товарищи, вам все понятно? Товарищ Канц?

— Понятно, товарищ Маленков, — голос Канца немного дрожал, но ответил он твердо.

— Товарищ Маркин?

— Да, — коротко и односложно, очень спокойно ответил Василий.

— Товарищ Хабаров?

Ко мне Маленков обратился последним, и это хорошо. Я успел еще раз подумать и принять решение.

— Понятно, товарищ Маленков. Я полностью согласен, но у меня есть предложения и просьбы в развитие этой идеи. И хотелось бы знать о перспективах производства у нас, в Советском Союзе.

Маленков хмыкнул и усмехнулся. На его лице промелькнуло что-то вроде удивления и уважения одновременно.

«Наверняка подумал, что я наглец», — мелькнула мысль, но отступать уже поздно.

По примеру товарища Сталина, Маленков встал и прошелся по кабинету. Руки он держал за спиной, голова была слегка наклонена, словно он обдумывал что-то важное.

— Сейчас ваши протезы производятся на четырех предприятиях страны, — начал он, все еще расхаживая. — Мы, думаю, будем наращивать в централизованном порядке производство на горьковском авиационном заводе. Поручим это еще какому-нибудь крупному заводу и доведем до всех предприятий страны, что инициатива, проявленная сталинградскими товарищами, будет только поощряться.

Он остановился у окна, посмотрел на кремлевскую стену.

— В плановом порядке наладить массовое производство совершенно нового, пусть даже такого значимого изделия сейчас, до окончания войны, сложно. Все мощности работают на оборону. Но мы сделаем все возможное. Вы удовлетворены ответом на ваш вопрос, товарищ Хабаров?

— Так точно, товарищ Маленков, — отчеканил я.

Старорежимное «так точно» постепенно возвращается в повседневный лексикон в Советском Союзе и скоро появится в уставах, так же, как и «никак нет». Мне лично использовать эти выражения достаточно привычно, практически на автомате.

— Хорошо. Тогда решаем так, — Маленков вернулся к столу и сел. — Товарищи Канц и Маркин едут к нотариусам и начинают оформление всех документов. Вы, товарищ Хабаров, остаетесь и излагаете свои соображения. Вопросы есть? Все понятно?

Молчание стало знаком согласия.

— Тогда, товарищи, вперед!

Канц и Маркин поднялись. Канц бросил на меня вопросительный взгляд, но я едва заметно кивнул, мол, все нормально, иди. Маленков подождал, пока за моими товарищами закрылась дверь, и поднял на меня свои глаза. Взгляд был тяжелым, оценивающим.

— Слушаю вас, Георгий Васильевич.

Переход на имя-отчество был столь неожиданным, что я даже немного растерялся. Сталин сейчас ко всем без исключения обращается «товарищ такой-то». По имени-отчеству он обращался только к маршалу Шапошникову и, по слухам, обращается к командующему Авиацией дальнего действия СССР генералу Голованову. И это сейчас почти официальное деловое обращение в нашей стране, «товарищ такой-то».

Я быстро собрался и неожиданно даже для себя ответил Маленкову также по имени-отчеству.

— У меня, Георгий Максимилианович, следующие предложения.

Я сделал паузу, собираясь с мыслями. Маленков ждал, не торопя.

— Естественно, мы, то есть Советский Союз, выставим какие-то условия при передаче технологии. И мне бы хотелось, чтобы в их числе было требование безвозмездных поставок из Америки семенного зерна и племенного поголовья крупного рогатого скота, свиней и кур для налаживания у нас в стране бройлерного птицеводства. У нашего треста есть подшефные хозяйства Сталинградской области, в том числе и возрождающаяся областная опытная сельхозстанция.

Маленков еще раз хмыкнул, покачал головой. Открыл лежащую перед ним толстую тетрадь и взял в руки карандаш. Он, по примеру вождя, тоже предпочитал чаще пользоваться именно карандашом, а не чернильной ручкой.

— А ведь интересная мысль, — задумчиво произнес он, начиная что-то записывать. — Отец молодого американца, поставившего ультиматум родителям, один из воротил сельскохозяйственного бизнеса. И ваше предложение можно будет даже оформить как частное пожертвование благодарных родителей. Интересно, очень интересно.

Маленков начал что-то писать, а я, быстро прикинув что к чему, решился добавить:

— Да и осуществить это тогда можно будет намного быстрее. Без всяких бюрократических проволочек через официальные каналы.

— Тоже верно, Георгий Васильевич, — Маленков положил карандаш и пристально, с каким-то непонятным прищуром посмотрел на меня. — Интересно вы мыслите, Георгий Васильевич. Мне это очень нравится. Что-то мне подсказывает, что вы хотите еще что-то мне предложить или попросить.

Я сомневался, стоит ли мне сегодня просить об изменении работы со спецконтингентом и, самое главное, о разрешении на обмен машин на продовольствие с Закавказьем. Или все-таки подождать до получения весомых результатов в восстановлении Сталинграда? Но Маленков в данную минуту расположил меня к себе, и я решился.

— У нас в Сталинграде главная проблема, это кадры, — начал я. — Мы сейчас выезжаем на голом энтузиазме. Но мне бы хотелось иметь возможность подкрепить его материально и, может быть, финансово.

Я сделал паузу и перевел дух. Маленков внимательно слушал, не перебивая.

«Будь что будет, — подумал я. — Вперед!»

— У нас заработал ремонтно-восстановительный завод разбитой немецкой техники. Мы уже полностью обеспечили себя автотранспортом и закрыли нынешние потребности в тяжелой строительной технике. Уже есть возможность образующиеся излишки передавать другим. В частности, передали восстановленные трактора подшефным хозяйствам, и у них теперь одна проблема, недостаток средств на горюче-смазочные материалы.

Маленков опять взял в руки карандаш и что-то быстро начал писать.

— Говорите, говорите, я вас слышу, — бросил он, на мгновение подняв голову.

— Но мне бы в этой связи хотелось попросить разрешения перераспределить частично выделенные на восстановления средства, и провести обмен избыточной техники на продовольствие в Закавказье, где…

Маленков прекратил писать и резко поднял голову. Взгляд стал жестким, изучающим.

— Чуянов уже высказывал это предложение, — сказал он медленно. — Надо полагать, что подлинным автором являетесь вы, Георгий Васильевич?

Последние слова он произнес с какой-то совершенно непонятной интонацией, и я опять немного растерялся. Не понял, хорошо это или плохо, что инициатива исходит от меня.

Маленков заметил мое замешательство и рассмеялся. Смех был короткий, но искренний.

— Те предложения Чуянова находятся у товарища Сталина, и я, попробую поинтересоваться его мнением. Что вы еще хотите сказать?

Я облегченно вздохнул про себя. Значит, не ругает. И продолжил:

— У нас, Георгий Максимилианович, уже большие запасы немецкого крепежа. Достаточно много, например, подшипников. Наши инженеры говорят, что они вполне годятся для использования на нашей технике и почти все превосходят по качеству наши новые. Мне бы хотелось оперативного решения этого вопроса. Думаю, что…

Мои думы Маленкову оказались неинтересны, и он опять прервал меня.

— Правильно поднимаете такой важный вопрос, по-государственному, — одобрительно кивнул он. — Сегодня же дам поручение ответственным за это дело товарищам. Что еще хотите сказать?

Я глубоко вздохнул. Самое сложное позади.

— К нам в Сталинград планируется направлять спецконтингент. Я бы хотел, чтобы наши органы направляли его как можно больше, и частично уже проверенный. В этой связи обязать их заканчивать проверки в кратчайшие сроки, например за три месяца с момента прибытия к нам. И чтобы все прошедшие проверку оставались в Сталинграде, на заводах и в других организациях, кроме, естественно, ценных специалистов, которых мы должны сразу же передавать в профильные наркоматы. Ну и желательно видеть побольше пленных, пусть…

Внезапно понявшаяся волна бешенства и злобы перехватила горло, и я замолчал. Перед глазами встали картины разрушенного Сталинграда, изуродованные тела, развалины домов.

— Вы, Георгий Васильевич, я вижу, готовы их и сейчас рвать на части, — очень тихо сказал Маленков, наклонив голову.

В его голосе не было осуждения. Только понимание.

— Готов, Георгий Максимилианович. Я за полтора года войны понагляделся на эту высшую расу во как, — я провел большим пальцем по горлу. — На моих глазах двадцать четвертого июня мой родной детдом исчез с лица Земли. До сих пор не пойму, как я остался жив. Всё еще частенько просыпаюсь в холодном поту, когда тот Минск снится.

— Я вас понимаю, всё, что от меня зависит я сделаю. У вас всё, товарищ Хабаров?

— Всё, товарищ Маленков, разрешите идти?

— Идите, желаю успехов.

Я встал и направился к двери. У самого выхода Маленков окликнул меня:

— Товарищ Хабаров!

Я обернулся.

— Ваши предложения дельные. Мы их обязательно проработаем. И насчет племенного скота, особенно понравилось. Правильно мыслите.

— Служу Советскому Союзу! — выпалил я и вышел из кабинета.

В коридоре меня уже ждал Прокофьев.

— Поедете к товарищам? — спросил он.

— Конечно поеду.

Мы спустились вниз, сели в ту же «эмку». По дороге я смотрел в окно и думал о том, что произошло. Неужели все это реально? Неужели я только что разговаривал с Маленковым? И он не просто выслушал мои просьбы, а, похоже, готов их поддержать?

«Надо будет все это обдумать, — сказал я себе. — Но позже. Сейчас главное, довести дело до конца».

Через двадцать минут мы были у нотариуса.