Парторг 3

Глава 19

Все свои планы пришлось перекраивать. Легко сказать: назови фамилию, имя, отчество того, кто поедет в Азербайджан и, возможно, засунет голову в петлю. Не дай бог возникнет просто подозрение, что какая-то крупинка прилипла к твоим рукам. Страшно даже думать о последствиях. Подобного не прощают, и зачастую неважно, виноват ты или нет, важно лишь возникло подозрение или нет.

В растрёпанных чувствах я вернулся в трест и решил, что сначала надо успокоиться, а потом всё трезво взвесить и подумать. Я прошёл в свой кабинет, сел за стол, откинулся на спинку стула и несколько минут просто сидел, глядя в окно. Мысли путались, не давая сосредоточиться на чём-то одном. Весь этот разговор с чекистами выбил меня из колеи.

Поэтому я попросил Зою Николаевну принести мне чаю и соединить меня с Кошелевым. Горячий чай должен был помочь собраться с мыслями.

Дмитрий Петрович ответил мгновенно, такое впечатление, что он сидел и ждал моего звонка.

— Здравствуй, Дмитрий Петрович, — я решил говорить сразу же по делу. — Ты помнишь наш разговор о возможности обмена техники на продовольствие с Закавказьем?

— Конечно помню, Георгий Васильевич, — в голосе Кошелева послышалась напряжённость, он явно уловил серьёзность ситуации по моему тону. — И каждую минуту готов дать отчёт о готовности.

— Слушаю тебя, — я открыл свою рабочую тетрадь и приготовился писать.

— На сейчас у нас готовы сорок семь немецких грузовых машин грузоподъёмностью от полутора до трёх тонн, двенадцать немецких танковых шасси и семь легковых автомобилей, — чётко доложил Дмитрий Петрович.

— А тракторы?

— Тракторы не хотелось бы отдавать, — в голосе Дмитрия Петровича появились нотки сожаления. — Они нам самим очень нужны для работ.

— А сколько их у тебя? — все равно решил я уточнить.

— Ну, с десяток наберётся.

— А резервы есть? — спросил я, решая получить максимальные цифры. — Довести количество грузовиков до пятидесяти, до десятка легковых?

— Есть, — после короткой паузы ответил Кошелев. — Напрячься придётся, но выполнимо. А когда надо?

— Сегодня к двадцати часам, — сказал я и почувствовал, как напряглось его дыхание в трубке. — Москва требует. И нужна кандидатура, кто в Баку поедет.

— Давай я поеду, — без малейших колебаний предложил Дмитрий Петрович, и в его голосе не было ни тени страха.

Я помолчал, собираясь с мыслями. Предложение Кошелева меня не удивило, я ожидал такой реакции от него.

— Дмитрий Петрович, а ты понимаешь, что это голову в петлю совать? — жёстко спросил я, желая убедиться, что он осознаёт все риски.

— Понимаю, — твёрдо ответил он. — Потому себя и предлагаю. Кто ещё поедет? Ты сам не поедешь, тебе самому наверняка запретили. Кого зря туда посылать? Молодых пацанов губить? Нет, Георгий Васильевич, это моя работа.

— Хорошо, — согласился я после паузы, чувствуя уважение к этому человеку. — Тогда давай остановимся на таких цифрах техники: пятьдесят грузовиков, пять тракторов, десять танковых шасси, десять легковых автомобилей и один автобус. Реально?

— Вполне, — уверенно ответил Кошелев. — К вечеру всё будет готово. Мужики мои постараются.

— А это как отразится на дальнейших работах по восстановлению? — обеспокоенно спросил я. — Мы не пострадаем? Отдаём много, не слишком ли?

— Не пострадаем, — успокоил меня Дмитрий Петрович. — Отдаём, но немного. Ты не представляешь, сколько и какую немецкую технику сейчас везут. Просто потоком идёт. А сколько американской и нашей вдребезги разбитой привозят на восстановление. Мужики просят: Петрович, давай с фрицами перерыв сделаем. Своим родным хочется заняться да вторым фронтом. Американские машины уж очень хороши, работать с ними одно удовольствие.

— Хорошо, я к тебе сегодня ближе к ночи заеду, — сказал я. — Поговорим подробнее обо всём.

— Жду, — коротко ответил Кошелев.

Я положил трубку и повернулся к двери. Зоя Николаевна стояла в дверях бледная как полотно, зажимая себе рот обеими руками. По её щекам текли слёзы, глаза были широко раскрыты от ужаса.

«Она всё слышала и поняла, — мелькнула у меня мысль. — И что ей сказать? Как успокоить?»

Но говорить ничего не пришлось. Зоя Николаевна развернулась и выбежала из моего кабинета, даже не прикрыв за собой дверь.

Потрясённый случившимся, я без сил опустился на стул. Голова гудела, казалось, сейчас она взорвётся. Я закрыл глаза, пытаясь привести мысли в порядок, но в голове была только одна мысль.

«Нет, — подумал я. — Так не пойдёт, на чужую шею петлю я одевать не буду. Ехать надо мне самому, что бы там ни говорили товарищи чекисты. Найду способ их убедить или просто поеду без разрешения».

В этот момент раздался громкий, настойчивый стук в дверь, и решительный женский голос спросил:

— Разрешите, товарищ Хабаров?

Я поднял голову. На пороге стояла Анна Николаевна, и вид у неё был очень грозный. В её глазах читалась какая-то особая решимость.

— Заходите, Анна Николаевна, — я был почти на все сто уверен, что она пришла именно из-за разговора, который случайно услышала её сестра.

Анна Николаевна решительно зашла в мой кабинет, без приглашения села на стул напротив меня и сразу начала говорить, даже не тратя время на приветствия.

— Я полагаю, вам лично в Баку ехать запрещают? Так? — спросила она без обиняков.

— Так, — подтвердил я её предположение.

— Кого зря туда не пошлёшь, почему, понятно, — продолжала она, не сводя с меня внимательного, изучающего взгляда. — И Дима сам вызвался туда поехать. Зоя рыдает, не может остановиться.

— Вы очень правильно и точно описываете ситуацию, Анна Николаевна, — я почувствовал, что начинаю закипать. Какого, спрашивается, она пришла и пытает меня? Но как я ошибся, так считая!

— Дмитрий Петрович честный и смелый человек, которому можно доверить такое щепетильное дело, — спокойно продолжала Анна Николаевна, и в её голосе зазвучали деловые нотки. — Но идеальным будет вариант предложить две кандидатуры. И это будет перестраховка, что потом не будут предъявлены подлые и необоснованные претензии. Понимаете, Георгий Васильевич, один человек может что-то не заметить, не проконтролировать. А двое подстрахуют друг друга.

Анна Николаевна почему-то не называет своего второго кандидата, но я понимаю её. Она предлагает себя! И это смелое, очень смелое решение.

— А вы понимаете, что это не поездка на Урал? — строго спросил я, решив проверить, насколько серьёзно она относится к своему предложению. — Не обижайтесь на меня. Но Кавказ, это совсем другое отношение к женщине. Вам сначала надо будет, и очень быстро, буквально на раз-два, показать им, кто в доме хозяин. Иначе не примут всерьёз, будут считать за приложение к Кошелеву.

— Не обижусь, — коротко ответила она с какой-то почти мужской решимостью. — Я знаю, как с ними разговаривать. Вы по сравнению со мной ещё ребёнок, у которого молоко на губах ещё не обсохло. Есть грубая поговорка: вас ещё не было…

Она кашлянула и сложила губки бантиком.

— Я знаю эту поговорку, можете не продолжать, — сказал я, пытаясь прийти в себя от изумления. — Вы хотите сказать, что построите весь Баку? Что справитесь с их нравами?

— Не сомневайтесь, Георгий Васильевич, — твёрдо ответила Анна Николаевна, и в её глазах мелькнуло что-то, пугающее и заставляющее опускать глаза. — Если надо будет, то и Тифлис с Ереваном в придачу. Я была в Закавказье. И уверена, что в том же Баку достаточно тех, кто меня помнит. Меня там знают, поверьте.

— Если не секрет, когда? — заинтересованно спросил я, понимая, что за этими словами стоит какая-то серьёзная история.

— Конечно, не секрет, — она выдержала паузу, словно решая, насколько подробно отвечать. — Я была сотрудницей Сергея Мироновича Кирова во время его работы в Закавказье.

— Понятно, — я кивнул, многое сразу встало на свои места. — Мне сегодня надо представить товарищу Воронину нашу кандидатуру в тройку для поездки в Баку. Он должен соответственно доложить в Москву товарищу Берии, которому поручено курировать это всё. Наш представитель, представитель горкома партии и НКВД. Я предложу вас.

— Нет, Георгий Васильевич, — решительно возразила она, и в её голосе прозвучала непреклонность. — Вы предложите нас: Диму и меня. Это будет правильнее и надёжнее.

Я посмотрел на неё внимательно. Она сидела прямо, не отводя взгляда, и в этой её уверенности чувствовалась какая-то особая сила.

— Хорошо, — согласился я после короткой паузы. — Будет так, как вы говорите.

— Спасибо, Георгий Васильевич, — впервые за разговор Анна Николаевна позволила себе слабую улыбку. — Вы не пожалеете.

Откладывать такой важный разговор до вечера я не стал, просто это было невыносимо, и как только Анна Николаевна ушла, я позвонил Воронину. Руки слегка дрожали, когда я набирал номер.

— Александр Иванович, Хабаров беспокоит, — сказал я, стараясь держать голос ровным. — У меня к вам просьба: давайте обсудим кандидатуру с нашей стороны, не откладывая это дело на вечер. Есть предложение, которое хотел бы согласовать.

Воронин ответил не сразу. Я слышал в трубку его дыхание и терпеливо ждал ответа, понимая, что он обдумывает моё предложение.

— Хорошо, — наконец произнёс он. — Приезжайте сейчас. Жду.

Через сорок минут я был в кабинете Воронина. Он ждал меня и подготовился, по всей вероятности, к нашему разговору. Не знаю почему, но у меня вдруг появилась уверенность, что он не удивится моей кандидатуре. На столе перед ним лежала какая-то папка с документами.

— Садитесь, Георгий Васильевич, — указал он на стул напротив своего стола. — И давайте сразу же фамилию, имя, отчество вашего кандидата.

— Кандидатов, Александр Иванович, — поправил я, делая ударение на множественном числе. — Я предлагаю послать с нашей стороны двоих: Дмитрия Петровича Кошелева и Анну Николаевну Орлову.

Воронин откинулся в кресле и с улыбкой посмотрел на меня. Такую улыбку можно охарактеризовать только одним словом: змеиная. В ней читалось и удовлетворение, и какое-то особое знание.

— А вы меня, Георгий Васильевич, не разочаровали, — медленно произнёс он, продолжая изучать меня взглядом. — Даже более того, удивили. Надо же, вы предлагаете Анну Николаевну Орлову.

Он помолчал, барабаня пальцами по столу, словно взвешивая что-то.

— Я её достаточно хорошо знаю, ровно шесть лет, — продолжал комиссар задумчиво. — Кстати, полагал, что прошедшей осенью она погибла во время боёв. Хорошо, я предложу с вашей стороны две кандидатуры. Думаю, что это будет очень правильное решение. Два человека лучше одного в таком деле.

Воронин достал чистый лист бумаги и приготовился записывать.

— Что конкретно вы предлагаете на обмен, или ещё не решили? — спросил он деловито.

Я молча положил список, согласованный с Кошелевым, на стол перед комиссаром. Он внимательно прочитал, что-то явно прикидывая в уме.

— Внушительно, ничего не скажешь, — заметил он, поднимая на меня глаза с нескрываемым интересом. — Неужели немецкой техники столь много, и она легко восстанавливается? Такие объёмы впечатляют.

— Посетите кошелевский завод, Александр Иванович, — предложил я с искренним энтузиазмом. — Это никакими словами не передать. Что там творится, надо видеть своими глазами. А Дмитрий Петрович просто гений, как говорится, человек на своём месте.

— Обязательно заеду, причём в ближайшее время, — кивнул Воронин, делая пометку у себя. — На это, наверное, стоит посмотреть. Интересно увидеть такое производство.

Я помолчал, собираясь с духом, и решился поднять ещё один вопрос.

— Александр Иванович, — почему-то я решил обсудить с комиссаром госбезопасности проблему проводов. — У нас есть одна проблема, не совсем понимаю, как к её решению подступиться. Решение знаю, а вот как его реализовать?

Я развёл руками, как бы показывая своё незнание тонкостей процедуры.

— Говорите, — улыбнулся комиссар с любопытством. — Может, чем помогу. Слушаю вас.

— Как вы, наверняка, знаете, сейчас в стране дефицит очень многого, — начал я объяснять свою мысль. — У нас по некоторым позициям полный караул. Многое сможем наладить своё производство, но есть одна позиция, где своими силами сделать ничего нельзя. Это провода и электрические кабели. Без них вообще никакого восстановления не будет.

Я сделал паузу, собираясь с мыслями, и решился продолжить.

— Вы, думаю, знаете историю моего протеза?

Я вопросительно посмотрел на Воронина. Если он не знает, то мне предстоит ещё и объясняться на эту скользкую тему. Но комиссар кивнул головой, подтверждая, что знает.

— Вот у меня и мелькнула идея, — продолжил я, внимательно наблюдая за реакцией. — А что, если с америкосов попробовать в качестве благодарности стрясти ещё и нужные нам провода? Они же в первую очередь хлопочут не за простых Джонов, а за своих сыночков из богатеньких семей. Чего им стоит сделать жест доброй воли? Для них это копейки.

Мои рассуждения и использованная терминология двадцать первого века, похоже, комиссара очень впечатлили. Он откровенно был удивлён и даже слегка приоткрыл рот.

— Да силён ты, Георгий Васильевич, — произнёс он с искренним изумлением, качая головой. — Слова-то какие придумал: америкосы, жест доброй воли. Откуда у тебя такие выражения?

Он усмехнулся и покачал головой с каким-то особым удовольствием.

— Но рассуждаешь ты правильно, абсолютно верно, — продолжал Воронин серьёзнея. — Они на самом деле твари ещё те. С немцами воюют, нам помогают. И через нейтралов торгуют с нацистами, представляешь? Так что ты хочешь предложить такое? Ведь ты же именно это хочешь сделать, верно?

«Да, Воронин не дурак и моментально всё понял», — подумал я и откровенно ответил, решив не хитрить:

— Маленкову. Хотел позвонить и предложить.

— Не надо тебе никуда звонить, — решительно сказал комиссар, подняв руку. — Я сам это Берии предложу. Так будет правильнее и быстрее.

— Спасибо, Александр Иванович, — с облегчением сказал я.

— Рано говорить спасибо, — возразил Воронин, но в его глазах промелькнуло одобрение. — Когда получится, тогда и скажешь. А идея дельная, надо признать.

Когда за Хабаровым закрылась дверь и стихли его шаги в коридоре, комиссар госбезопасности Воронин встал из-за стола и, подойдя к двери кабинета, закрылся изнутри на ключ. Ему предстояло закончить ответ на запрос наркома внутренних дел товарища Берии по поводу одного из сталинградских товарищей.

Такие запросы приходили нечасто, но с завидной регулярностью, и Воронин предпочитал отвечать на них в такой обстановке, чтобы этого даже никто не видел. Даже секретарь не должна знать о подобных документах.

Запрос пришёл три дня назад, и сегодня с фельдъегерем, улетающим в Москву, ему надо отправить ответ. Времени оставалось совсем немного.

Подобные запросы приходили только в одном случае, когда на кого-то из руководителей, неважно какого уровня, собирался компромат. И сейчас из сейфа комиссар достал запрос на человека, который только что покинул его кабинет, на Хабарова Георгия Васильевича, 1924 года рождения, Героя Советского Союза, удостоенного этого звания несколько дней назад.

Никогда ещё за свою карьеру в органах Александр Иванович Воронин не испытывал таких проблем в составлении ответов на такие запросы. Никаких компрометирующих действий, слов или ещё чего за товарищем Хабаровым за время его нахождения в Сталинграде после возвращения сюда из госпиталя не зафиксировано. Совершенно ничего.

Воронин сел за стол, достал несколько листов из папки с материалами наблюдения и начал просматривать записи, делая пометки на отдельном листе.

Своим домом в Сталинграде Хабаров считает так называемый Блиндажный посёлок, который создали с его подачи уральские комсомольцы, приведя в порядок больше сотни наших и немецких блиндажей. В посёлке живёт больше тысячи человек, некоторые уже семьями. Организована подача воды, есть автономное электричество за счёт отремонтированной трофейной немецкой техники, функционирует баня, есть две рабочих столовых, медпункт и почта. Всё это сделали комсомольцы в нерабочее время, по собственной инициативе.

На территории Блиндажного восстановлено три одноэтажных здания, в которых планируется разместить детский сад, среднюю и вечернюю школу для рабочей молодёжи, больницу со столовой и, возможно, новое общежитие.

Историю Блиндажного комиссар описал подробно и с большим удовольствием, понимая, что это может произвести впечатление на наркома.

Конечно, бдительные товарищи отметили два факта передачи с лётчиками на Урал посылки с маслом для семьи его сопровождающего, сотрудника горкома партии. Но это была половина пайка, положенного самому Хабарову. Передал из своего, не украл ничего.

Ещё, естественно, Александр Иванович подробно описал ситуацию со снятием орденов и медалей и то объяснение, которое ему дал сам Хабаров. Всё, больше «компромата» наскрести ему не удалось. Воронин даже испытал удовлетворение от этого, представив, как будет озадачен нарком, читая его ответ. Такое редко бывает.

Несколько минут комиссар сидел и вспоминал только что состоявшийся разговор с Хабаровым, а потом изложил в запросе просьбу новоиспечённого Героя о проводах, специально указав его выражения «америкосы» и «жест доброй воли». Эти слова наверняка заинтересуют наркома.

И только потом, после долгих размышлений, Воронин написал, что Хабаров предлагает в состав сталинградской стороны своих двух представителей, одним из которых он назвал Анну Николаевну Орлову. Эта информация требовала особой осторожности в подаче.

Закончив писать, комиссар Воронин вызвал начальника секретной части, шифровального отдела и дежурного шифровальщика. Он решил свой ответ на запрос передать сейчас же по спецсвязи, не дожидаясь фельдъегеря.

Причиной этого было решение Хабарова назвать Анну Николаевну Орлову кандидатом на поездку в Баку. После победы под Сталинградом товарищ Берия дважды запрашивал об этой женщине. Первый раз было требование выяснить её судьбу, а второй раз стандартный запрос при сборе компромата. Александр Иванович сразу же понял, в чём дело, он работал в органах достаточно долго, чтобы понимать такие вещи.

Анна Николаевна работала в аппарате Сергея Мироновича Кирова с первого до последнего дня его пребывания в Закавказье и занималась по его поручению изучением деятельности мусаватистской разведки. Комиссар знал об упорных слухах о работе грозного наркома в этой вражеской структуре в годы Гражданской войны и что его очень интересует, держит ли Анна Николаевна язык за зубами. Как её ещё органы не привлекли, ему было непонятно. Видимо, она очень осторожна.

Поэтому эту информацию о кандидатуре товарища Орловой на командировку в Баку комиссар решил отправить незамедлительно. Медлить было нельзя.

Он лично проконтролировал всю процедуру составления зашифрованного донесения, его оформления и отправку в Москву, стоя рядом с шифровальщиками и проверяя каждый шаг.

Член Государственного комитета обороны СССР и народный комиссар внутренних дел СССР Лаврентий Павлович Берия действительно в годы Гражданской войны работал в «Организации по борьбе с контрреволюцией» Азербайджанской Демократической Республики, занимая там должность начальника отдела проверки писем, который был серьёзным стратегическим участком работы этой организации.

Для высшего руководства Советского Союза это не было тайной, так как такие видные советские руководители, как товарищи Дзержинский, Орджоникидзе, Микоян и тот же товарищ Киров, всегда утверждали и письменно это не раз подтверждали, что товарищ Берия, работая во вражеской контрразведке, выполнял поручение партии. Документы об этом хранились в особых архивах.

Но тем не менее Лаврентий Павлович всегда держал руку на пульсе этой истории и, вероятно, опасался чего-то со стороны Анны Николаевны и постоянно приглядывал за ней, хотя за все эти годы она ни разу не дала даже малейшего повода заподозрить её в каких-то интригах и распускании языка. Женщина оказалась осторожной и молчаливой.

Он внимательно прочитал донесение своего сталинградского подчинённого и отметил его отменное оперативное чутьё. Наркому определённо понравилось, что такая, возможно, чувствительная информация прошла через минимальное число лиц, причастных к её передаче. Шифровальщикам центрального аппарата и в Сталинграде нарком полностью доверял, хотя правильнее сказать, что они находились под таким контролем, что утечка какой-либо информации от них была невозможна. А все остальные возможные каналы утечки комиссар отсёк, передав информацию таким путём.

Берия ещё раз прочитал донесение из Сталинграда, делая пометки на полях, и, усмехнувшись, вызвал своего секретаря:

— Соедини с Молотовым, — коротко распорядился он.

Ждать пришлось минут пять. Когда их соединили, Берия по своей привычке, без какого-либо приветствия, сразу же заговорил о деле.

— Товарищ Молотов, а как у нас в США идут протезные дела?

Народный комиссар иностранных дел СССР Молотов ответил не сразу, вероятно, он сначала перебрал возможные варианты причин такого неожиданного интереса главы НКВД к этому непрофильному для него делу.

— А чем, если не секрет, вызван интерес со стороны вашего ведомства к этому делу? — очень сухо, после паузы, ответил Молотов с нескрываемым недоумением.

— Не секрет, — усмехнулся Берия, наслаждаясь моментом. — Мне пришло донесение, что товарищ Хабаров сожалеет, что он упустил возможность попросить америкосов, имея в виду высокопоставленных и богатых родителей инвалидов, в качестве жеста доброй воли поставить в Сталинград некоторые объёмы электрических кабелей и проводов, которых у нас, как известно, сейчас в большом дефиците. А без них невозможно полноценное восстановление разрушенного.

Берия не отказал себе в удовольствии использовать приведённые в донесении дословные выражения Хабарова, будучи уверенным, что этим он немного шокирует Молотова. И это доставит ему определённое удовольствие.

Его предположение оказалось правильным. Молотов действительно был озадачен такими непривычными словами и выражениями, особенно словом «америкосы», которое явно несло в себе негативный и презрительный смысл.

— Конкретный разговор наших представителей с американскими…

Молотов неожиданно сбился, чуть не назвав переговорщиков с той стороны товарищами, что было бы совершенно неуместно.

— Господами намечены на завтра, — продолжил он после короткого замешательства, явно раздражённый собственной оговоркой. — Я дам поручение поднять этот вопрос.

Берия с удовольствием услушал короткие гудки в телефонной трубке. Он не любил Молотова, и мелкая пакость, совершённая им только что, доставила ему большое удовольствие. Такие маленькие победы тоже радовали.

Он представил, как наркоминдел с раздражением бросил телефонную трубку, поневоле закончив разговор в его, бериевском, стиле, и аккуратно, и бережно положил трубку на рычаг телефонного аппарата, как бы благодаря бездушный механизм за секунды полученного удовольствия.

О просьбе пока ещё неизвестного ему сталинградского товарища Хабарова по-любому надо будет доложить товарищу Сталину, и Берия ещё раз прочитал донесение комиссара Воронина, проверяя, нет ли там чего-то компрометирующего. Ничего подозрительного. Сталинградские товарищи просто докладывают, что персонально к делу, которое на контроле у члена ГОКО, предложено привлечь товарищей Кошелева и Орлову. Ничего, что могло бы выдать его интерес к персоне товарища Орловой.

У товарища Сталина, конечно, феноменальная память, но не факт, что он её помнит. Вполне возможно, что во времена обороны Царицына они могли и не встречаться. По крайней мере, никаких оснований предполагать их знакомство у Лаврентия Павловича не было.

Поэтому он спокойно положил текст шифровки в папку, с которой сегодня отправится на доклад к товарищу Сталину, который может неожиданно потребовать представить ему текст донесения с таким неожиданным предложением молодого сталинградца.

После этого он достал папку без надписи и принялся ещё раз читать содержащиеся в ней документы. Папка ещё не имела названия, Берия просто не знал ещё, как её обозвать. Можно, конечно, написать фамилию, имя, отчество молодого сталинградца, так как пока это всё о нём. А можно и подождать, посмотреть, как дело пойдёт дальше.

С таким нарком внутренних дел столкнулся первый раз. Конечно, фигурант этой папки очень молод, всего девятнадцать, но он много раз уже сталкивался с многотомными делами на ещё более молодых. А здесь вообще нет никакого компромата, кристально чистая биография и прямой, как луч света, жизненный путь. Редкость в наше время.

Родственников нет, хотя искали довольно тщательно. Документов, свидетельских показаний о детдомовском периоде жизни нет, всё и все погибли во время войны. Только есть подлинник документа о семилетнем образовании и написанная им автобиография при подаче документов для трудоустройства на строящийся минский авиазавод. Есть и другие автобиографии: одна написана в школе младших лейтенантов, две других при вступлении в ряды ВКП(б), сначала в кандидаты, а потом и в члены партии. Никаких расхождений нет, только мелкие неизбежные детали, которые как раз свидетельствуют «за», а не «против».

Все его командиры сорок первого года погибли, кроме одного: сначала старшины, а потом и командира роты. Его показания совпадают с тем, что написал сам Хабаров. Совпадают полностью, почти до мелочей.

А потом только хвалебные характеристики школы младших лейтенантов и тех, с кем воевал в сорок втором. Наградные листы с описанием подвигов, причём в некоторые подробности с трудом верится. Например, непонятно, как можно было высадиться с бронекатеров, захватить плацдарм, обеспечить высадку последующего десанта дивизии и не получить ни одной царапины! Такое бывает крайне редко.

Во время боёв за Мамаев курган он в рукопашной перегрыз горло немцу, который был сильнее и крупнее его. Оказывается, были бойцы, которые поняли, что произошло с их командиром, один из них, потрясённый этим, написал рапорт в политотдел. Жуткая история, но такое на войне бывает.

Выжил в госпитале, когда почти все такие, как он, умирали. Поставил себя на ноги, сделал уникальное изобретение и уехал в Сталинград, где уже добился очень много. Нет ничего личного, только работа, работа и ещё раз работа. Правда, и там уже совершил подвиг, вступив в бой с немецкими диверсантами. И опять была рукопашная схватка с более сильным врагом.

Никакого компромата, не считать за него историю с передачей части своего пайка больной девушке и снятия орденов и медалей с мундира перед его стиркой. Всё это мелочи, которые скорее характеризуют человека с положительной стороны.

Берия закрыл папку, аккуратно её завязал, убрал в стол и подумал:

«За ним нужен глаз да глаз».