Парторг 3

Глава 16

Сейчас в 1943 году никакого протокола вручения наград нет, даже самых высоких. В основном это делается по обстановке, как придется. На фронте я однажды был свидетелем, как практически под огнем противника в блиндаже командира батальона вручали одному нашему ротному Золотую звезду. А в другой раз видел, как в госпитале одному безногому танкисту. Так что ничего удивительного в таком вручении награды нет.

У нас конечно уже не фронт, но устраивать торжественные вручения наград как-то рука не поднимается. Да и, по большому счету, еще негде. Город только начинает отстраиваться, нормальных помещений для церемоний просто нет.

Из кабинета Чуянова я зашел к Виктору Семёновичу. У меня уже несколько дней назад появилась мысль, что не надо постоянно носить свои награды. Я стал от этого испытывать чувство неловкости, которое с каждым днем усиливалось.

Несколько раз люди соглашались со мной исключительно после взгляда на ордена и медали. Мне это было крайне неприятно. Получалось, что я как бы попрекал или даже давил на других своими заслугами. Типа ты кто такой, а вот я герой, меня слушай. Такое положение вещей меня угнетало все больше. Я не хотел, чтобы мои слова имели вес только из-за наград, а не из-за правильности самих предложений.

Поэтому я решил посоветоваться с Виктором Семёновичем. Он получается мне самый близкий человек здесь, с которым можно в общении выйти за служебные рамки. С ним я могу говорить более-менее откровенно, не опасаясь быть неправильно понятым.

— Виктор Семёнович, у меня к вам есть немного неожиданная просьба, — я решил сразу же взять быка за рога, не вилять и не мямлить. — Я хочу перестать постоянно носить ордена и медали. Можно я буду у вас в сейфе их хранить?

Виктор Семёнович оторвался от бумаг, которые изучал, и внимательно посмотрел на меня. В его взгляде читалось неподдельное удивление.

— А что это ты вдруг так решил? — спросил он, откладывая документы в сторону и полностью переключая внимание на меня. — Что-то случилось?

— Боюсь просто потерять, да и вообще, — объяснять истинную причину моей просьбы я не хотел, поэтому несколько дней и сомневался, стоит ли вообще это делать. Слова звучали неубедительно даже для меня самого.

— Наверное, это правильное решение, раз вообще, — усмехнулся Виктор Семёнович, вероятно что-то предположив по поводу моего решения. — Золотую звезду сразу же в сейф положишь?

— Сразу, — кивнул я. — Честно скажу, не хочу, чтобы воспоминания приходили. Я от них боюсь с ума сойду.

Виктор Семёнович ничего не ответил. Он встал из-за стола, подошел ко мне и молча взял награды, которые я уже снял и держал в руках. Ордена, медали и грамоты к ним аккуратно положил в большой плотный бумажный пакет. Достал из ящика стола чернильную ручку, тщательно вывел на нем: «Награды товарища Хабарова Г. В.» и поставил дату. Затем открыл массивный сейф, стоявший в углу кабинета, и положил его на верхнюю полку, где лежало еще несколько подобных преметов.

— Вот так, видишь не ты один такой, — сказал он, захлопывая дверцу сейфа и проворачивая ключ. — Будут в сохранности. Когда понадобятся, скажешь.

— Спасибо, Виктор Семёнович, — я почувствовал облегчение. — Честно говоря, прямо камень с души.

— Садись, давай я теперь перед тобой отчитаюсь, что в твоем хозяйстве произошло за время болезни, — Виктор Семёнович вернулся за свой стол и указал мне на стул напротив.

Я расположился за рабочим столом и начал доставать свою рабочую тетрадь. Виктор Семёнович быстро открыл свою, что-то дописал, а потом поднял голову и посмотрел на меня.

— К работе ты готов? — спросил он.

— Так точно, готов, — подтвердил я, открывая чистую страницу.

— Отлично. Итак, на 23.00 15 мая, то есть на вчерашний день, в Сталинграде было организовано триста двенадцать черкасовских бригад общей численностью четыре тысячи триста семьдесят два человека, в среднем по четырнадцать человек в каждой. Организованными бригадами считаются те, что на шесть ноль-ноль следующих суток готовы выйти на работу в течение дня. Схема организации движения твоя: центральный городской штаб в управлении треста и штабы на строительных участках. Всё это организовано и работает.

Я записывал цифры в тетрадь, стараясь не упустить ни одной детали. Четыре тысячи с лишним человек каждый день дополнительно выходят на восстановление города. Это же огромная сила! Даже не верится, что за несколько дней вот так всё развернулось. Я представил себе, сколько работы могут сделать такие бригады, и меня охватило чувство гордости за наших людей.

Виктор Семёнович тем временем продолжал меня просвещать, листая страницы своей тетради.

— Твои товарищи решили начать закреплять бригады за конкретными объектами. Примерно половина занята в вашем тресте, четверть в других строительных организациях, а четверть на разборе развалин, где они преимущественно собирают всякое разбитое и поломанное, то что можно будет отремонтировать. Думаю, ты с этим согласишься? — Виктор Семёнович вопросительно посмотрел на меня, и его рука с карандашом зависла над тетрадью.

— Конечно соглашусь, очень разумное и правильное решение, — поспешил я согласиться с таким грамотным шагом моих товарищей. — И очень важно, что так оперативно принято. Закрепление за объектами даст и ответственность, и заинтересованность в результате.

— Вот и я так же думаю, — кивнул Виктор Семёнович. — Продолжаю. Артели и все ремонтники эти бригады готовы на руках носить, столько всего нужного уже собрано. Электрики даже говорят, что если так дело пойдет, то можно будет даже частично собранные и отремонтированные провода пускать на проводку, а всяких отремонтированных розеток и выключателей у них уже сейчас выше крыши. Ценно, что очень много различного электрического оборудования и сантехники удается собрать в поселках, которые строили иностранные специалисты.

Виктор Семёнович замолчал и внимательно посмотрел на меня, ожидая моей реакции на его слова об иностранном оборудовании. Еще недавно такие слова могли оказаться для многих советских граждан поводом для кучи неприятностей. Упоминание чего-либо иностранного требовало осторожности. Но сейчас война изменила многие правила. Я молча кивнул в знак согласия и понимания, и он тут же продолжил:

— Это то, что касается черкасовского движения. Теперь о твоих предложениях. Мы на бюро обсудили их очень подробно и решили согласиться с тобой. Бюро обкома и Сталинградский ГОКО тоже одобрили. Москва поставлена в известность. В качестве эксперимента до первого сентября в Сталинграде замораживается выделение любых средств на ремонт помещений в частном секторе. Твой трест помесячно будет получать материальные и финансовые ресурсы в размере выделенных на эти цели в апреле. Расходование этих фондов исключительно на организацию ремонта частного сектора по заявкам граждан. Если фонды будут выбираться быстрее, то возможно их дополнительное выделение.

Виктор Семёнович протянул мне несколько листов с отпечатанным текстом этих решений и расшифровкой его слов о фондах: рубли, тонны и килограммы, кубометры различных материалов и прочее. Я быстро пробежал глазами по цифрам. Ресурсов было немало, но и задача стояла грандиозная.

— Ты ратуешь за концентрацию сил и средств, — продолжил Виктор Семёнович. — Твою позицию и в этом вопросе решено поддержать. Тебе подчиняются все строительные организации и подразделения, занятые на восстановлении детских дошкольных учреждений, школ, училищ, институтов и всех медицинских учреждений. Особое требование к восстановлению детских домов. Это приоритет номер один.

Виктор Семёнович закончил говорить, устало потер лицо обеими руками и откинулся на спинке стула. Я видел, как напряжены его плечи, как устал он за эти дни.

— Ты уверен, что справишься со всем этим? — спросил он, глядя мне прямо в глаза. — Ты ведь такую кашу заварил, что страшно становится. За провал такой спрос будет, что никакие заслуги не помогут. Как врага народа к стенке поставят, и не вздрогнут.

— Не поставят, — твердо ответил я. — Не сомневайтесь, Виктор Семёнович, справлюсь. У меня есть план, есть понимание, как это организовать. И люди есть.

— Надеюсь на это, — вздохнул второй секретарь. — Очень надеюсь.

— А что решили с восстановлением здания обкома в бывшей Александровской гимназии? — решил я, раз пошла такая пьянка, режь последний огурец. Надо было поставить все точки над «и» и спросить обо всем сразу.

— А ты как считаешь? — Виктор Семёнович хитро прищурился.

Я пожал плечами. На мой взгляд, любую инициативу надо поддерживать, если от нее будет толк и не надувать при этом щеки. Лишнее усердствование и показуха только вредят делу.

— Пусть пробуют, — сказал я. — Они же хотят начать исключительно своими силами, без привлечения наших ресурсов. А там видно будет, как пойдет.

— Правильно рассуждаешь, — одобрительно кивнул Виктор Семёнович.

— А всё остальное рассмотрели, то что Гольдман просит, товарищи на Спартановки?

— Всё рассмотрели и обратились за помощью в Москву, — ответил Виктор Семёнович, снова открывая свою тетрадь. — Однозначно нам помогут с подбором литературы, какую просит Илья Борисович, и возможно с кадрами, если такие специалисты есть у академика Веснина. Его народ готов проконсультировать по архитектурным вопросам и при необходимости выехать к нам. А в отношении учителей, — Виктор Семёнович покачал головой, — обещали, но рассчитывать посоветовали на свои силы. Где их только взять. Учителя, как и врачи или фельдшеры, на ускоренных курсах не подготовишь. Это штучный товар, требующий времени и образования.

— Виктор Семёнович, я знаю, что есть учителя, которые ушли в речники или работают на заводах, например, точно на судоверфи. Их можно было бы вернуть. Но есть две проблемы. Это более высокие зарплаты на производстве, а самое главное, пайки. Если бы у нас была возможность учителей обеспечивать так же, как рабочих оборонных предприятий, уже было бы другое дело, — никаких конкретных предложений и готовых идей у меня не было.

Всё, что я говорил, это были мои рассуждения на вольную тему, размышления вслух. Любое стимулирование на местах сейчас невозможно, это прерогатива исключительно Москвы. Тут на месте конечно можно как-то организовать что-то разовое, как мы, например, однократно накормили черкасовскую бригаду и их детей. Но организовать им дополнительное постоянное питание мы не можем, банально нет ресурсов. Только через центр.

— Я попробую попросить всех в Сталинграде подать списки таких учителей, — задумчиво произнес Виктор Семёнович. — А там посмотрим, что можно будет сделать. Может, удастся что-то выбить в Москве. Но сейчас практически тупик, честно говоря.

Виктор Семёнович курил очень редко, и я никак не мог понять, в какие моменты его тянуло это сделать. Видимо, когда особенно нервничал или раздражался. Но вот сейчас он с явным раздражением отодвинул свою рабочую тетрадь, потянулся и спросил:

— У тебя махорка есть? — в его голосе слышалась усталость. — Хочется чего-нибудь позабористей, чем эти папиросы.

Я достал свой кисет и протянул его товарищу второму секретарю. Георгий Хабаров до попадания в эту реальность был заядлым курильщиком, а вот Сергей Михайлович курил очень мало. По молодости он был активным курильщиком, но после рождения дочери с этим делом начались проблемы. Девочке категорически не нравился запах табака, и пришлось делать выбор между привычкой и комфортом ребенка. В итоге курить он стал редко и исключительно на работе, где дочь не могла учуять запах.

В нынешней реальности в отношении курения я все больше становлюсь заслуженным строителем России и, скорее всего, курить скоро вообще брошу. Нормальных сигарет еще нигде нет, все без фильтра. От папирос часто возникал кашель, особенно по утрам, а от крепких сигарет или махорки даже рвота случалась, когда крошки табака попадали на губы. Бр-рр, неприятное ощущение, прямо скажу.

Но кисет и пачка папирос всегда были со мной. Кисет сам по себе был памятью о погибшем товарище, вещью почти священной. Содержимым кисета я частенько угощал кого-нибудь, как и папиросами. Этим делом сотрудников обкома и горкома снабжали хорошо, строго по нормам и без перебоев. Последнее время почти исключительно «Казбеком», самыми статусными советскими папиросами. По крайней мере, мне выдавали именно их.

Я сам за день выкуривал не больше пяти-шести папирос, а остальное у меня, как правило, «расстреливали» в течение дня разные люди. Тот же Михаил был заядлым курильщиком и, когда я доставал папиросу, всегда просил угостить. Отказывать товарищу не было причин.

Сейчас я составил компанию своему начальнику, но закурил, в отличие от него, «Казбек». Несколько минут мы сидели молча, каждый думая о своем. Виктору Семёновичу, похоже, перекур нужен был, чтобы успокоить свое раздражение и собраться с мыслями. А я тщетно пытался что-нибудь придумать по поводу учителей, но ничего дельного в голову не приходило.

— У меня только одна идея, — осторожно начал я, — но она на грани завиральства, честно признаюсь.

— Давай, выкладывай, — Виктор Семёнович внимательно посмотрел на меня. — Всё равно других вариантов нет.

— Если нам удастся наладить обмен с Закавказьем восстановленной техники на продовольствие, то возможно будет ввести небольшие дополнительные пайки и льготное питание в наших рабочих столовых. Для учителей, медиков и других нужных специалистов.

— Это ты, Егор, загнул, — покачал головой Виктор Семёнович. — Действительно завиральство. Для этого надо, чтобы обмены были постоянными, хотя бы до конца войны, вернее до массовой демобилизации. И объемы должны быть какие-то серьезные, чтобы хватило не на один раз.

— Так они и будут постоянными, — уверенно возразил я. — Немецкая техника долго жить у нас не будет. Всё-таки это уже б/у, использованное. А самое главное, она на бензине работает, а наш бензин ей не очень подходит по качеству. Поэтому или менять, или постоянно ремонтировать. А запчастей к этой технике нет, только если мы будем поставлять. А Кошелев, я уверен, производство запчастей наладит. Хотя бы из того металлолома, что будет разбираться. Того немецкого, что уже набили, на несколько лет работы точно хватит.

Виктор Семёнович сделал последнюю затяжку и с сожалением затушил самокрутку в пепельнице на столе.

— Ты ведь махорку не куришь, — констатировал он. — Отпиши мне свой табачок, я ведь, Егор, папиросами не накуриваюсь. Вот сейчас попробовал твою махорку и понял, чего мне не хватало.

— Виктор Семёнович, — удивленно протянул я. — Да без проблем, конечно.

— И откуда, скажи на милость, у тебя такой табачок? — с любопытством спросил Виктор Семёнович. — Он явно нетакой, что наши снабженцы выдают. Другой совсем, крепче и ароматнее.

— Табачком меня наши ребята комсомольцы балуют, — объяснил я. — У них несколько человек из одной деревни, там испокон веку табак выращивали какой-то особенный, местный сорт. Вот они своих ребят и балуют, с оказиями передают им посылки. Летчики с удовольствием это делают, им тоже этот самосад перепадает в благодарность.

— Понятно, — кивнул Виктор Семёнович. — Хорошее дело.

— Так что табачок без проблем отдам весь, — продолжил я, — и ребят попрошу вас снабжать регулярно. А вот кисет отдать не могу. Вы уж не обижайтесь, Виктор Семёнович, память это о погибшем товарище. Вещь святая.

— Да я на твой кисет и не претендую, — Виктор Семёнович достал из нижнего ящика стола кожаный кисет, раза в полтора больше моего. — У меня свой есть. Он у меня тоже памятный и тоже фронтовой. Мне его от имени эскадрона преподнесли под Волочаевкой. Вот с тех пор и служит мне верой и правдой. Последние годы, правда, почти на папиросы перешел, а тут чего-то опять на рассыпной табачок потянуло. Так ты не против, если я твой кисет ополовиню?

— Категорически против, товарищ второй секретарь, — стараясь быть серьезным, заявил я. — Согласен уступить только всё содержимое, целиком и без остатка.

— Ну, ты даешь, — усмехнулся Виктор Семёнович. — Это уже настоящий подарок получается.

— Давайте, помогу пересыпать, — я придвинулся ближе к столу.

Когда процесс пересыпания подарочного самосада закончился, довольный таким результатом Виктор Семёнович убрал свой кисет обратно в стол и продолжил наш разговор:

— Я сегодня ночью прямо спросил у Александра Ивановича о перспективах обмена, — его голос стал деловым. — Он как раз сам позвонил часа в четыре утра, я и решил воспользоваться. Так вот, процесс идет. В Баку, а обмен возможен только с Азербайджаном, этим занимается лично товарищ Якубов Мир Теймур. Так его они сами зовут. А мы Мир Алекперовичем. Знаешь, кто это такой?

— Понятия не имею, — быстро ответил я, действительно не представляя, кто это такой. — Наверное, какой-то главный тамошний начальник.

— Народный комиссар внутренних дел Азербайджанской ССР, комиссар государственной безопасности III ранга, — пояснил Виктор Семёнович. — Перед войной был там Председателем Верховного Совета республики. Так что уровень задействованных лиц там высочайший. Сам понимаешь, какое значение придается этому обмену.

Я удивленно покачал головой. Действительно, уровень серьезный.

— Он накануне звонил Воронину и сказал, что работа идет полным ходом, — продолжил Виктор Семёнович. — В ближайшую неделю, максимум дней десять, они будут готовы к первой партии. Азербайджанцы, кстати, проявили большой интерес и к трофейным легковым машинам. Кавказ, — товарищ Андреев ухмыльнулся, — есть Кавказ. Вопрос обмена на контроле лично у товарища Берии. Так что надо начинать готовиться серьезно.

Новость конечно очень приятная, но неожиданной ее не назовешь. Я был уверен, что всё так и будет. Даже по времени предполагал именно такой вариант развития событий.

— Ну что же, замечательно, — кивнул я. — Сегодня же надо будет поставить задачу Кошелеву начинать готовить технику к отправке. Пусть отберет лучшие образцы, приведет в порядок.

— Вот и я так думаю, — согласился Виктор Семёнович.

— Но вот что-то мне подсказывает, что комиссар Воронин звонил вам не по этому поводу, — я прищурился и наклонил голову, стараясь поймать взгляд Виктора Семёновича, который в ответ хитро заулыбался.

— Это ты угадал, — подтвердил он. — Не по этому поводу. Ночью пришло решение по завершению проверки оставшихся из первой партии спецконтингента. Троих приказано передать рыбакам, видимо, там нужны люди с их квалификацией. А остальных нам. Подтверждены все предварительные решения. Спецконтингент будет к нам поступать только практически прошедший проверку в других лагерях. У нас чисто оформление формальностей, максимум в течение недели сверх срока карантина. Конвоя не будет вообще. В управлении даже штаты сокращают на этом основании. Окончательное решение будет принимать коллегия нашего управления. Абсолютно всех оставлять у нас. До конца года контрольная цифра пять тысяч человек. Успеваешь записывать? — Виктор Семёнович специально говорил медленнее обычного, зорко следя за моим карандашом.

— Успеваю, — буркнул я, сосредоточенный на записывании слов второго секретаря горкома. Рука быстро бегала по бумаге, фиксируя цифры и детали.

— Молодец, — одобрил Виктор Семёнович. — Дальше. НКВД проверило готовность твоих лагерей для размещения людей. Всё в порядке, претензий нет. Сегодня ты лично со своими товарищами ровно в полдень должен в Бекетовке под роспись принять первую тысячу полностью прошедших проверку. По каждому из них есть оформленное решение коллегии. Конвоя, сам понимаешь, не будет.

— Замечательно, — не удержался я от восторженного комментария. Тысяча рабочих рук разом, это же огромное подспорье.

— Но это не всё, — довольно улыбнулся Виктор Семёнович, явно наслаждаясь моей реакцией. — В Бекетовку в ближайшие дни начнут прибывать новые партии военнопленных. И это будут не полудохлые доходяги, которых мы видели зимой, а уже достаточно откормленные и почти здоровые люди. Будут и офицеры, согласившиеся сотрудничать с нами. Со всеми пленными начата работа наших товарищей из органов. Тем, кто будет добросовестно трудиться, будет предоставлена возможность написать домой весточку. Как это будет передаваться в Германию, я естественно не знаю, это не моя епархия. А те, кто будет не просто работать, а активно сотрудничать с нами, предоставлять информацию, будут даны еще какие-то послабления. Комиссар всё это довел до нас потому, что непосредственно работать с ними придется нам и нашим людям. Со всеми вытекающими последствиями, как ты понимаешь.

С одной стороны, всё это замечательно. Сразу же прибыло столько рабочих рук практически в одночасье: черкасовцы, спецконтингент, вот еще и пленные на подходе. Можно развернуть работы с невиданным размахом. Но с другой стороны, спрос-то теперь какой будет. При таких ресурсах провал будет означать полную профессиональную несостоятельность.

Виктор Семёнович мои мысли понял без слов и только хмыкнул, внимательно глядя мне в лицо.

— И это, Георгий Васильевич, еще не всё, — он наверное специально опять перешел на имя-отчеству, подчеркивая важность момента. — Принято решение объявить дополнительный комсомольский набор для помощи Сталинграду. Не меньше десяти тысяч человек до конца этого месяца. И, скорее всего, они тоже сначала попадут в твои руки. Размещать их будешь ты, организовывать работу тоже ты.

От Виктора Семёновича я вышел с небольшим головокружением от услышанного, но с твердым решением грызть землю, если надо будет, чтобы справиться с такими грандиозными вызовами. Масштаб задач был пугающим, но и возможности открывались невероятные.

К осени Сталинград должен преобразиться. Мы просто обязаны это сделать. И когда Сталин поедет в Тегеран в конце ноября сорок третьего года, он должен будет остановиться на два часа не в Котельниково, а у нас, в отстраивающемся городе-герое.

Эта мысль грела душу и придавала сил.