Парторг 3

Глава 18

В проверочно-фильтрационный лагерь мы приехали без десяти двенадцать. Наша колонна состоящая из двух «эмок» и автобуса остановилась у ворот, обтянутых колючей проволокой. Часовые проверили у всех документы и открыли ворота.

Почти тысяча человек так называемого спецконтингента уже стояли в строю и ожидали нашего прибытия. Большая часть из них, это советские воины, прошедшие через немецкий плен. Лица усталые, напряжённые. Кто-то смотрел прямо перед собой, кто-то изучал землю под ногами. Редко кто переговаривался с соседом.

Но есть и окруженцы. Это те, кто оказался в результате окружения на временно оккупированной территории, но как-то сумел избежать плена. Их выделяли несколько иные лица, менее изможденные, хотя и на них лежала печать пережитого. Есть и чисто гражданские с освобождённых территорий, к которым были какие-нибудь претензии, в основном работа на немцев. Их было меньше всего, они держались особняком даже в общем строю. Для многих из них работа на немцев была единственной возможностью выжить самим и спасти свои семьи.

Но все они прошли проверку органов «Смерша», и юридических претензий со стороны государства к ним нет. Каждый получит справку, подтверждающую, что проверка пройдена. А моральную и нравственную вину, которая всё равно у них есть перед народом и государством, им предстоит искупить своим честным и ударным трудом.

Никаких духоподъёмных речей сегодня не планируется. Вся разъяснительная работа уже проведена органами за время нахождения в карантине. Поэтому как только мы появились, администрация лагеря сразу начала поверку, а я, опираясь на трость, прошёл в штаб лагеря.

С начальником лагеря, полковником Евдокимовым, у меня шапочное знакомство. Мы с ним знаем друг друга в лицо, не более. Кроме полковника в его кабинете находился незнакомый мне майор-танкист, который сразу же поднялся со стула и представился:

— Майор Иванов, «Смерш» Сталинградской группы войск.

Голос у него был ровный, спокойный, но в нём чувствовалась привычка к беспрекословному подчинению. Майор выглядел лет на тридцать пять, может чуть старше. Лицо обветренное, жёсткое. На руках свежие царапины, словно недавно лазил по развалинам или рылся в чём-то.

— Хабаров, инструктор горкома партии, — я представился тоже официально.

Майор окинул меня оценивающим взглядом, задержавшись на нашивках за ранения. На его лице промелькнуло выражение, которое я уже научился распознавать, смесь уважения и лёгкого любопытства. Наверное, прикидывал, где и когда я получил эти ранения, какой у меня боевой опыт. Хотя по идеи это он отлично должен знать. Говорил он строго по делу, без лишних эмоций.

— Я, товарищ Хабаров, руководил проверкой спецконтингента, — он взял со стола папку и открыл её. — К сожалению, наши товарищи немного не доработали, и мы выявили ещё троих, сотрудничавших с врагом. Один дезертировал. Ещё, к сожалению, не задержан. Его розыск продолжается. Остальные успешно прошли проверку. Претензий к ним не имеется.

Майор закрыл папку, положил её обратно на стол и снова посмотрел на меня. В его взгляде читалось желание сказать по этому поводу что-то еще, но неожиданно он закончил другим.

— Товарищ Хабаров, эти люди теперь ваша ответственность. Они чисты перед законом, но работать должны на совесть.

— Они будут работать, майор, — ответил я и усмехнулся. — Не сомневайтесь.

Майор козырнул и вышел из кабинета начальника лагеря. Полковник проводил его долгим взглядом и тяжело вздохнул. Потом прошёл к окну, посмотрел на плац, где продолжалась поверка, и обернулся ко мне.

— Тяжёлый человек майор, но цепкий, — полковник покачал головой. — Нутром врага чует. Ни разу ещё не ошибся. Когда он говорит, что кто-то виноват, значит так оно и есть.

Он что-то ещё хотел сказать, возможно, про тех троих выявленных, но не успел: дверь кабинета открылась, и в неё зашёл комиссар госбезопасности Воронин.

Комиссар госбезопасности Воронин не планировал ехать в лагерь на процедуру передачи спецконтингента. У него было достаточно других дел: отчёты, совещания, согласования. Обычная рутина высокопоставленного чекиста в разрушенном городе, где каждое решение приходится принимать с оглядкой на десяток инстанций.

Но своё решение он изменил после звонка из партийного дома. Начальник охраны доложил, что товарищ Хабаров уехал в трест, сняв все ордена и медали, и переодевшись в гражданское. Это был необычный поступок, и комиссар хорошо понимал психологию людей. Такие вещи просто так не делаются.

Ему стало очень интересно, почему Хабаров так поступил. Что заставило молодого Героя Советского Союза, которому только что вручили высшую награду страны, не одеть Золотую Звезду, снять все другие заслуженные кровью награды и вообще переодеться в гражданское? Это мог быть протест, это могла быть скромность, это могла быть какая-то психологическая травма после тяжёлого ранения. А может, что-то совсем иное. И ему это надо обязательно выяснить.

Воронин решил поехать в лагерь на передачу в трест спецконтингента и прямо спросить об этом у Хабарова. Он взял фуражку, надел китель, распорядился подать машину и через двадцать минут уже ехал по разбитой дороге к проверочно-фильтрационному лагерю.

Полковник Евдокимов был опытный служака и, наверное, умел читать мысли начальства. Он за годы службы научился понимать, когда от него ждут присутствия, а когда лучше исчезнуть. Поприветствовав комиссара, он вытянулся по стойке смирно, отрапортовал о ходе передачи спецконтингента и попросил разрешения выйти, чтобы проконтролировать процесс передачи спецконтингента.

Комиссар кивнул, и полковник исчез за дверью. Воронин по-хозяйски расположился за его столом, откинулся на спинку стула, сложил руки на груди и внимательно посмотрел на Хабарова спокойно стоящего возле стола.

— Да ты садись, Георгий Васильевич, в ногах правды нет.

Хабаров сел на один из стульев, положив трость рядом. Воронин продолжал изучать его взглядом, потом наклонился вперёд, оперев локти на стол.

— Ответь честно на вопрос, Георгий Васильевич, — он говорил негромко, но в голосе чувствовалась сталь. — Почему ты без Золотой Звезды, и более того, даже все ордена и медали снял, да еще и переоделся в гражданское?

Вопрос комиссара меня не смутил, я почему-то подспудно ждал его. Ещё утром, когда снимал награды и складывал их в коробочку, я знал, что рано или поздно мне придётся объяснять это решение. И лучше, если объяснять буду именно Воронину, человеку умному и понимающему.

— Мне, Александр Иванович, если честно, кажется, что мои награды давят на людей, когда я с ними разговариваю, — я посмотрел комиссару прямо в глаза. — Вот буквально в глазах читаю, что не согласны со мною, что хотят возразить, что-то предложить своё. Но ордена давят, и люди соглашаются, хотя внутри остаются при своём мнении. А тут вообще Золотая звезда! Это же высшая награда. Как обычный инженер или мастер посмеет возразить Герою Советского Союза, даже если тот несёт полную чушь?

Воронин слушал внимательно, не перебивая, лишь слегка прищурив глаза.

— Так ты же их кровью заработал, чего стыдиться, — он говорил спокойно, без нажима. — Эти награды, твоё право их носить.

— Да я не стыжусь, — я покачал головой. — Наоборот, горжусь. Но здесь не фронт, Александр Иванович. На фронте награды, это знак твоего опыта, твоей надёжности. Солдаты знают, что если командир в орденах, значит он прошёл огонь и воду, значит ему можно доверять. А здесь, в тылу, на восстановлении города, людей на подвиги надо поднимать не своими прошлыми заслугами, а убеждением, примером, правильной организацией работы. Да, честно говоря, и не хотелось бы где-нибудь среди развалин Золотую Звезду потерять. Представляете, лазишь по руинам, проверяешь кладку или фундамент, а она где-то зацепилась и оторвалась.

— Потерять Золотую звезду будет обидно, тут с тобой я согласен, — Воронин усмехнулся.

Он помолчал, разглядывая меня внимательно, словно пытаясь прочитать что-то между строк моих слов. Потом наклонился вперёд, сложив руки на столе, и его лицо стало серьёзным.

— А потом, знаете, Александр Иванович, — я решил сказать всю правду. — Когда товарищ Андреев объявил о моём награждении, я думал с ума сойду. Вся церемония как в тумане прошла. Тут ещё болезнь приключилась на следующий день. Всю ночь были кошмарные сны. Сначала бомбардировка Минска 24 июня, потом как из него уходил под бомбёжками и обстрелами, вспомнил тот проклятый сорок первый год. А потом волжский десант, когда мы переправлялись под огнём, и рукопашная на Мамаевом кургане, когда кровь текла ручьями. Вспоминать страшно. Просыпаешься весь в поту, сердце колотится. Но на самом деле дело конечно не в этом. Я просто мундир отдал в стирку, поэтому и снял ордена и медали. Пусть пока лежат в сейфе у товарища Андреева. А когда мундир приведут в порядок, конечно верну их на китель.

Комиссар откинулся на спинку стула, его лицо смягчилось. Он молчал с минуту, обдумывая мои слова. Потом вздохнул и покачал головой.

— Жениться тебе, Георгий Васильевич, надо, — он говорил теперь совсем иначе, почти по-отечески. — Женское тепло твою душу скорее бы успокоило. Рядом бы был человек, который понимает, поддерживает, ждёт дома. Это очень помогает.

— Так сначала, Александр Иванович, найти надо на ком жениться, — я развёл руками. — Хочется по любви, а не по расчёту. Чтобы сердце билось чаще, когда видишь её. Чтобы хотелось скорее домой вернуться. А пока таких чувств нет.

— А ты приглядись, — комиссар улыбнулся. — На самом деле женского полу кругом на любой вкус. И красивые есть, и умные, и работящие. Приглядись, приглядись внимательнее.

— Нет, Александр Иванович, — я отрицательно покачал головой. — До конца войны с этим у меня ничего не получится. Все мысли только об одном, о работе, о восстановлении города. Раз уж так получилось, что мой личный фронт по-прежнему здесь, в Сталинграде, и я теперь не рядовой ротный командир, а что-то типа одного из комдивов, то я сам и моя дивизия не должны пассивно в окопах сидеть, а активно на врага наседать. Каждый час без сна и отдыха, пока война не кончится.

— Без сна и отдыха у тебя хорошо получается, — Воронин кивнул с одобрением. — Трест работает, считай, без остановок круглые сутки. Я Беляеву позвонил поздно вечером, часов в одиннадцать, думал уже никого не застану. А там жизнь кипит. И получается, что за ночь вы сумели подготовиться к приёму и распределению всего спецконтингента. Молодцы, ничего не скажешь. Все бы так работали. Без понуканий, без постоянного контроля.

Комиссар вопросительно посмотрел на меня, вероятно, ожидая какого-то моего комментария, благодарности за похвалу или объяснения, как нам это удаётся. Но я промолчал, просто не понимая, каких слов он ждёт от меня. Да, управление треста умеет вот так работать. В этом, конечно, есть и моя заслуга, я задал темп, я показал пример, я организовал систему. Но Беляев с сёстрами показали класс работы ещё до моего появления, а я всего лишь поддержал их и дал возможность развернуться.

Не дождавшись моего комментария, Воронин помолчал ещё немного, потом откинулся на спинку стула и начал говорить о другом. По тому, как изменилось выражение его лица, я понял, что сейчас будет что-то важное.

— Мне буквально перед самым отъездом сюда позвонили из Баку, — он говорил медленнее обычного, выдерживая паузы. — Они в принципе провели всю подготовительную работу, согласовали с местными партийными органами, с наркоматами. Но надо согласовать объёмы поставок, цены, по которым будет производиться расчёт, и сам механизм обмена. Кто что везёт, в каких вагонах, по каким накладным. И самое главное, назвать фамилии товарищей, которые поедут в Азербайджан представлять наши интересы. С нашей стороны должны быть трое: руководитель делегации, он же представитель вашего треста, представитель горкома партии и сотрудник областного управления НКВД. Твоя кандидатура, Георгий Васильевич, исключена. Это очень и очень важно. Запомни раз и навсегда: ты не поедешь.

Воронин замолчал, изучая моё лицо, проверяя, понял ли я, насколько это серьёзно.

— Контроль со стороны Москвы поручено осуществлять товарищу Берии, — продолжил он. — И ему надо доложить сегодня до двадцати двух часов по московскому времени о составе нашей комиссии и перечень техники, предлагаемой на обмен. Это не просьба, а приказ сверху.

Воронин говорил медленно, подбирая каждое слово, словно взвешивая их на невидимых весах. Весь его вид кричал, что он бы с удовольствием не занимался бы этим делом, что ему оно поперёк горла. Всё это в любой момент может выйти боком всем, кто к этому причастен, и то, что это контролирует Берия, может сыграть против. Любой советский руководитель мог рассказать не одну историю, когда вроде бы хорошие правильные дела и начинания заканчивались трагедиями. Кого-то обвиняли в превышении полномочий, кого-то в расточительстве, кого-то в связях с врагами народа.

Но лично я почему-то ничего не боялся. У меня нет семьи, которую могут репрессировать. Фактически нет крыши над головой, которую могут отнять. Всё моё имущество умещается в обычном вещмешке и полевой сумке, которые всегда со мной. Связей, порочащих меня, вроде бы тоже нет. Я не входил ни в какие компании, не участвовал в каких-то сомнительных делах. А вот заслуги есть, и немалые. И интересно будет выглядеть, если мне кто-то начнёт предъявлять претензии, что я какая-нибудь редиска или вредитель.

Через открытое окно доносились звуки и голоса, по которым легко было понять всё происходящее. Слышалась команда о построении, топот ног, приглушённые разговоры. Воронин прислушался и, кивнув головой в сторону окна, сказал:

— Похоже, там всё закончилось. Жду от тебя звонка в двадцать ноль-ноль. Фамилия, имя, отчество, должность у вас. И перечень техники, которую предлагаем на обмен. Всё чётко, без воды.

В этот момент в кабинет вернулся полковник Евдокимов. Он шёл бодро, с довольным видом человека, успешно выполнившего важное задание. За ним следом вошёл солдат с подносом, на котором стояли три стакана в подстаканниках и тарелка с печеньем. Полковник кивнул солдату, тот поставил поднос на стол и вышел.

— Товарищ комиссар третьего ранга, — полковник отрапортовал. — Передача спецконтингента завершена. Поверка проведена полностью. Все переданы представителям треста. Остался один вопрос: кто подпишет акт с той стороны?

Комиссар посмотрел на полковника взглядом взрослого человека, когда неразумное дитя задаёт вопрос, на который уже знает ответ. В этом взгляде читалось лёгкое удивление и тень иронии.

— Акт, товарищ полковник, должен подписать тот, кто этим непосредственно занимался, — Воронин говорил медленно и чётко, как учитель, объясняющий простую истину. — А товарищ Хабаров всё это время беседовал со мной по служебным вопросам. Следовательно, акт должен подписать товарищ Беляев, который и руководил процедурой передачи с той стороны.

Понимание мгновенно отразилось на лице полковника. Он вытянулся, козырнул и пулей вылетел из кабинета, даже не закрыв за собой дверь. Комиссар прислушался к звукам, издаваемым его подчинённым, летящим по коридору, шаги гулко отдавались в пустых помещениях штаба, и повернулся ко мне. Лицо его стало серьёзным.

— Ещё раз говорю для чёткого понимания ситуации: твоя кандидатура исключена, — он помолчал. — Георгий Васильевич, ты нужен здесь, в Сталинграде. Твоя работа здесь важнее любой командировки. Понял?

— Понял, Александр Иванович.

Когда я вышел из штаба лагеря, опираясь на трость и щурясь от яркого апрельского солнца, передача спецконтингента уже закончилась. Сотрудники НКВД, несколько человек в синих фуражках и гимнастёрках, отошли в сторону к воротам лагеря и спокойно наблюдали за происходящим, изредка переговариваясь между собой. Их работа была выполнена, теперь очередь за нами.

Все духоподъёмные и информационные речи произносил Степан Иванович, и, похоже, он всё объяснил доходчиво и очень правильно. Я знал Кузнецова как толкового инженера, но не подозревал, что он ещё и хороший агитатор. Люди в строю стояли спокойно, без нервозности, которая обычно бывает перед неизвестностью. По крайней мере, перестроение в две колонны шло очень быстро, без суеты и окриков.

Девятьсот с лишним человек ещё недавно, буквально месяц или два назад, почти все были несчастными, оказавшимися в страшной ситуации, в немецком плену. Затем их положение изменилось, они были освобождены наступающей Красной Армией, но перспективы тоже были с душком. Над каждым висел дамоклов меч, быть обвинённым в измене Родине со всеми вытекающими последствиями. Возможен даже расстрел, или лагерь, ссылка в отдалённые районы. Каждый из них питал надежду, что проверка закончится благоприятно, что сумеет доказать свою невиновность.

Самый благоприятный исход: тебя признают честным гражданином страны Советов и предоставляют возможность или продолжить службу в рядах Красной Армии, вернуться в строй с чистой совестью, или отбыть трудиться где-нибудь в тылу на восстановлении разрушенного хозяйства.

Такие счастливчики были: немного, но они были. Несколько лётчиков, сбитых над вражеской территорией и сумевших вернуться к своим. Несколько воинов непонятных войск, возможно те же разведчики, попадающие в плен без каких-либо документов и проходящие особую проверку. Были нужные народному хозяйству специалисты, квалифицированные инженеры, техники, врачи, уже освобождённые из карантина и спокойно уехавшие в распоряжение профильных наркоматов. Но таких было мало, единицы из тысяч.

Оказались, правда, и другие «счастливчики». В этот раз их оказалось трое. Это те, кто реально оказался предателем и изменником, служил немцам, выдавал товарищей, участвовал в карательных операциях. Такие люди были всегда, в каждой партии прибывающих на проверку. Они думали, что сумеют скрыть свои преступления, затеряться в массе, но органы «Смерша» работали тщательно. И вот эти трое были уже здесь всё-таки выявлены, арестованы и отправлены дальше по назначению. Их судьба была решена.

Все остальные безропотно ожидали окончания проверки. Контакты с внешним миром у спецконтингента максимально ограничены, и не только потому, что они ещё проходят проверку. В основном потому, что они находятся на карантине, который длится двадцать один день. Это медицинская необходимость, защита от эпидемий, которые всегда следуют за войной. Но все они уже знают, что их ждёт после окончания проверки и карантина.

По-настоящему свободными людьми никто из них не станет, по крайней мере в ближайшие годы. Сейчас, вовремя ещё идущей страшной войны, таких во всём огромном Советском Союзе вообще нет. Даже самое высшее руководство страны не является полностью свободными людьми, они связаны своими обязанностями, ответственностью, необходимостью побеждать во что бы то ни стало. И чем ниже по иерархии, тем свободы меньше.

Основная масса простых советских людей или воюет на фронте, или трудится в тылу, как говорится, без выходных и проходных: выходные и отпуска отменены до конца войны. Просто так, по-своему хочу-не-хочу, место работы или службы не сменишь и в гости к родственникам не съездишь без специального разрешения. Все жёстко закреплены за определённым местом работы или службы специальными распоряжениями. За трудовые подвиги и просто ударный труд награждают: могут даже дать тебе кратковременный отдых в доме отдыха или санатории, но чаще дают однократный или постоянный усиленный паёк, дополнительные продуктовые карточки.

Ожидающий окончания проверки спецконтингент уже знает из разъяснительных бесед, что все они в обязательном порядке останутся трудиться в Сталинграде. Никто из них не вернётся домой в ближайшее время. Часть, имеющие ценные рабочие специальности, например, токаря и фрезеровщики, слесари высокой квалификации, пойдут работать на восстанавливающихся сталинградских гигантах, на тракторном заводе, на «Красном Октябре», на «Баррикадах». Не очень многочисленные специалисты рассчитывают, что они всё-таки окажутся востребованы именно в этом качестве, что их квалификация пригодится. Но в крайнем случае, как и большинство, будут работать на восстановлении города простыми рабочими, расчищать завалы, таскать кирпичи, копать траншеи.

Все эти люди уже знают из бесед с администрацией лагеря, что жить им придётся, возможно, даже продолжительное время, месяцы, а то и годы, в полевых условиях, в палатках. Но у каждого будет отдельное спальное место, пусть это всего лишь койка или даже нары, но своё, на котором он может по своему желанию отдыхать в своё свободное от работы время. Никто не будет его гонять, не будет издеваться.

У него будут элементарные бытовые удобства, рукомойники, отхожие места, и гарантированное трёхразовое питание в рабочей столовой, где у него не будут отбирать часть его рабочего пайка более сильные заключённые или охранники. По графику, но регулярно, раз в неделю гарантировано посещение бани с выдачей чистого белья. И можно будет обратиться в медпункт, если заболеет, и там его не прогонят, а окажут помощь.

И сразу же, в первое же свободное время, можно будет написать письмо домой или кому-то из близких, и это письмо действительно отправят, а не выбросят. А когда, как всякому советскому человеку, ему придёт посылка от родных, то её тебе просто отдадут, не вскрывая, не отбирая самое ценное. И даже можно будет вызвать сюда, в Сталинград, свою семью, жену, детей, родителей, если решишь остаться здесь жить после окончания войны и получишь разрешение.

Поэтому команды человека, представившегося Степаном Ивановичем Кузнецовым, главным инженером строительного треста, выполняются быстро и без пререканий. Люди понимают, что началась их новая жизнь.

Все перестраиваются в две колонны по команде Степана Ивановича. Первая колонна, она большая, больше шестисот человек, это те, кто пойдёт в лагерь на Спартановке. Там будут жить те, кто завтра же, с утра, пополнит рабочие ряды на трёх главных сталинградских заводах, на тракторном, на «Красном Октябре», на «Баррикадах». И те, кто будет работать на строительных участках в северных районах города, расчищать завалы, разбирать руины, готовить площадки под новые здания. Путь туда неблизкий, больше двадцати километров пешком по разбитым дорогам. Сталинград, город не компактный, а растянувшийся вдоль Волги больше чем на пятьдесят километров.

Вторая, меньшая колонна, около трёхсот человек, это те, кто будет работать в Кировском и самом южном из разрушенных районов, Ворошиловском. Им идти намного меньше, километров пять-шесть, и дорога попроще.

И отдельно, в стороне от обеих колонн, к какой-то женщине, приказано подойти чуть больше двадцати человек. Они сразу же проходят мимо строя и садятся в трофейный немецкий автобус. Куда их повезут пока непонятно. Но эта женщина садится в этот же автобус и в руках у неё какой-то список.

Когда перестроение уже почти закончено, из штаба лагеря, выходит стройный молодой человек одетый скромно в гражданку. Он слегка прихрамывает, опираясь на изящную красивую трость с набалдашником.

Следом за ним молча идут двое: молодой человек в потрёпанной, но чистой и опрятной форме старого образца, и старший лейтенант, у которого краповые петлицы с малиновым кантом. Все знают что это петлицы НКВД. На поясе у него кобура с пистолетом. Сразу же видно по его выправке, по тому, как он держится, на каком расстоянии идёт, что он охраняет идущего впереди прихрамывающего человека. Это не просто сопровождение, это профессиональная охрана.

Кто это вышел из штаба, некоторые из спецконтингента знают, потому что за время карантина успели услышать разговоры охранников. И по строю пошёл приглушённый шёпот: «Хабаров».

Все знают эту фамилию, она стала уже известной в Сталинграде. Это руководитель восстановления города, один из тех, кто отвечает за всё происходящее здесь. Это легендарный и очень молодой человек, которому нет ещё и двадцати лет. Во время обороны города он потерял ногу, но на протезе вернулся в строй и стал одним из руководителей восстановления. Несколько дней назад, как рассказывали охранники, он получил Золотую звезду Героя Советского Союза. Про него говорят, что он очень справедливый и честный мужик, что с ним можно разговаривать, что он слушает людей, не кричит и не выпячивает свои заслуги.