Парторг 3

Глава 14

Попасть сразу же к Виктору Семёновичу у меня не получилось, он был занят срочными разговорами с Москвой.

На выходе из приёмной меня перехватили товарищи из финансово-хозяйственного отдела, двое мужчин средних лет в потёртых, но чистых костюмах. Старший из них, худощавый, с залысинами, заведующий отделом Степан Ильич Громов. Они задали мне вопрос, над которым я совершенно даже не думал: а не стоит ли обкому и горкому заняться восстановлением своего здания?

— Товарищ Хабаров, понимаете, в каких условиях мы сейчас работаем? — начал Громов, нервно теребя папку с бумагами. — Люди сидят по трое за одним столом, негде развернуться. Только ваш отдел работает в таких комфортных условиях.

Его коллега, приземистый мужчина с квадратным лицом, кивнул:

— В коридорах столы стоят, представляете? Секретные документы иногда приходится обрабатывать приходится буквально на виду у всех.

В Кировском районе обком, горком, облисполком и горисполком размещались в двух рядом стоящих зданиях, которые можно рассматривать как одно целое. До войны в них вольготно размещались партийные и советские власти района. Они с этих зданий никуда не съехали. И сейчас в них работники всех этих ведомств просто сидят друг у друга на головах.

Комсомольцы трёх уровней: областные, городские и районные, вообще сидят в одной большой комнате рядом с нами. Конечно, штаты урезаны дальше некуда. Удивительно, что в городском строительном отделе было такое количество инструкторов, но это было очень и очень недолго, и его сотрудники выполняли кучу непрофильных поручений, а сейчас вообще непонятно, кто там работает.

— Вы понимаете, товарищ Хабаров, что творится с кадровым вопросом? — продолжал Громов. — Нам нужны специалисты, а разместить их негде. Приходится отказывать хорошим работникам.

— Москва на расширение штатов не соглашается? — уточнил я.

— Да не в этом дело, — махнул рукой второй хозяйственник. — Даже если согласится, куда их сажать? В две смены работать, что ли?

Восстановление нормальной численности работников органов города и области насущная необходимость. Но Москва пока согласия на это не даёт, да и негде размещаться дополнительным сотрудникам, разве что действительно работать в две смены.

Вот у объединённого партийного финансово-хозяйственного отдела возникла идея: начать восстанавливать большое здание для областных и городских партийных и советских учреждений. И предлагают они естественно старое довоенное здание, которое вполне подлежит восстановлению.

Я несколько раз проезжал мимо и много раз вспоминал, что в истории Сергея Михайловича это старое дореволюционное здание, в нём размещалась одна из гимназий Царицына, было восстановлено в 50-х годах, затем было несколько перестроек, расширений, увеличений этажности, и получилось большое административное здание для всех областных властей, а затем и постсоветских администраций.

Я это для простоты буду называть зданием обкома без уточнения, что в нём размещались и другие областные учреждения.

— Смотрите, товарищ Хабаров, — Громов развернул на подоконнике большой лист с планом. — Здание бывшей Александровской гимназии, где до войны размещались областные власти, прилично уцелело. Стены целы, перекрытия в основном держатся.

Я наклонился над планом, рассматривая схематичные очертания зданий.

— А вот это что? — я ткнул пальцем в соседнее строение.

— Дворец труда, бывшее Реальное училище, — пояснил второй хозяйственник. — Вот его-то лучше снести почти полностью. Разбито сильно, стены трещинами пошли.

Здание бывшей Александровской гимназии, где до войны размещались областные власти, действительно прилично уцелело и однозначно подлежит восстановлению, я это видел собственными глазами, а вот рядом расположенное здание дореволюционного Реального училища, после революции это был Дворец труда, проще и лучше почти полностью снести. Но его поистине циклопический фундамент, конечно, надо использовать.

— Фундамент там, знаете какой? — оживился Громов. — В девятнадцатом веке строили на совесть. Двадцать два метра в глубину! Представляете? На болоте строили, вот и пришлось такой делать.

— Двадцать два метра? — переспросил я, действительно поражённый. — Да это же колоссальная работа была.

— Вот именно, — кивнул второй хозяйственник. — Такое добро терять нельзя. Мы так думаем: снести то, что над землёй, а на фундаменте новое здание возвести. Попроще, конечно, чем было. И потом оба здания соединить.

И вот это получающееся огромное здание вполне можно будет использовать для размещения всех областных и городских партийных и прочих властей. А со временем, возможно, для городских структур построить что-нибудь отдельное.

— План, конечно, вне всякого сомнения, хорош, — сказал я, отрываясь от чертежа. — Но вот что я вам скажу, товарищи.

Громов и его коллега насторожённо посмотрели на меня.

— С учётом существующих реалий Москва не даст разрешения на такое восстановление и тем более новое строительство, — продолжал я. — Вы представьте, сколько для этого требуется рабочих рук, финансов и материалов. Нет, товарищи, сейчас это нереально.

— Вот тут вы не правы, товарищ Хабаров, — возразил Громов, и в его голосе появились азартные нотки. — Мы всё продумали. Всё до мелочей просчитали.

— Мы ни на одного рабочего, занятого на восстановлении города, не претендуем, — подхватил второй хозяйственник. — Понимаете? Ни на одного!

— Как это? — удивился я.

— А вот так, — Громов явно наслаждался моим удивлением. — У нас есть своя ремонтная бригада, она достаточно мощная, почти тридцать человек. Профессионалы, между прочим. Есть штукатуры, плотники, каменщики.

— Половина бригады начнёт восстановительные работы, а черкасовские бригады обкома, горкома и исполкомов будут им помогать, — пояснил его коллега. — Своих работников, значит, используем. На субботниках, по вечерам.

— И вот таким образом мы приступим к восстановлению нашего разрушенного здания, — закончил Громов. — А чтобы материалы не шли из государственных фондов, наши бригады периодически будут работать на кирпичных и цементных заводах. Отработаем материалы своим трудом, понимаете?

Я задумался. Действительно, план был продуман. Хитро, надо признать.

— А сколько вы времени на всё это закладываете? — спросил я.

— Года три-четыре, не меньше, — честно ответил Громов. — Но зато не отвлекаем общегородские ресурсы.

— Хорошая в принципе идея, — согласился я. — Я доложу. Но решение принимать не нам.

— Мы понимаем, товарищ Хабаров, — кивнул Громов. — Но вы уж постарайтесь правильно подать. Это ведь действительно разумное предложение.

К концу нашего разговора Виктор Семёнович освободился, и меня пригласили к нему.

Он явно накануне мало спал, всё-таки уже не молодчик, и бессонные ночи сразу же видны: лицо серое, глубоко запавшие глаза и какая-то непонятная буйно пробивающаяся щетина делали его внешний вид мрачноватым. Он сидел за столом, подперев голову рукой, и выглядел совершенно измотанным.

— Устал я, Егор, на ногах еле стою, — сказал он, когда я вошёл и закрыл за собой дверь. — Всё-таки не мальчик, а тут ещё разболелись старые раны.

Он поморщился, потрогав себя за бок.

— Боюсь, одна на боку открыться может. Меня на польском фронте в двадцатом осколком зацепило, последние пять лет раз в год обязательно открывается и с тех пор раз недели две-три житья не даёт.

«Последние пять лет, — сразу же пришла мысль, — это значит после Лубянки. Видно, хорошо там отделали».

Но сказал я, естественно, другое.

— Может, вам в госпиталь? — предложил я с искренней озабоченностью. — Там посмотрят, обработают как следует.

— Нет, через два дня приезжает мой персональный госпиталь, — Виктор Семёнович слабо улыбнулся. — Моя супруга наконец-то получила разрешение на переезд ко мне.

— Это хорошая новость, — сказал я.

— Нашли, слава богу, ей замену, — продолжал он. — У нас появится очень хороший специалист по очень многим болезням. Мы ведь с ней вместе на медицинском учились, представляешь? Она вот осталась в профессии, я видишь…

Виктор Семёнович как-то сумбурно помахал руками, словно пытаясь объяснить свой жизненный путь.

— А как зовут вашу жену? — поинтересовался я, больше из вежливости, чем из любопытства.

— Ксения Андреевна, её нарекли в честь Ксении Петербургской, — ответил он. — Вы, наверное, не знаете о такой женщине русской истории.

— Почему же, знаю, — я решил, что такое знание скрывать не обязательно, а если кто-то будет интересоваться его источником, сочиню историю про старую бабушку-санитарку в детском доме. Это по-любому проверить невозможно.

— Никогда не подумал бы, что ты такое знаешь, — удивлённо посмотрел на меня Виктор Семёнович. — Откуда у тебя эти сведения?

— В детском доме была одна старушка-санитарка, — начал я придуманную легенду. — Она много чего рассказывала нам, мальчишкам. Про историю, про святых. Она верующая была, тайно, конечно.

— Понятно, — кивнул Андреев, не стал углубляться в расспросы.

Я молча пожал плечами, хотя так и хотелось сказать, что вы, товарищ Андреев, даже не представляете, что я только знаю.

— Ну да ладно, товарищ Хабаров, — Виктор Семёнович неожиданно перешёл на официальный тон и встал за столом, выпрямившись во весь рост. — Позвольте от имени руководства нашей партии и государства, нашей Сталинградской области и города, поздравить вас с присвоением высокого звания Героя Советского Союза за проявленные на фронтах Великой Отечественной войны мужество и героизм.

Он говорил торжественно, почти по бумажке, и я застыл, не веря своим ушам.

— Золотая звезда Героя и орден Ленина будут вам вручены командующим Сталинградской группы войск генералом Косякиным, — продолжал Виктор Семёнович. — Указ от второго мая сего года опубликован в девятнадцатом номере Ведомостей Верховного Совета. Товарищ Чуянов распорядился в завтрашнем номере «Сталинградской правды» опубликовать фамилии всех, кто удостоен этой награды за бои во время Сталинградской битвы.

Такого я совершенно не ожидал и растерялся, и начал вдруг улыбаться. Улыбка, наверняка, получилась глупой и ненужной. Но тут же накатили воспоминания Георгия Хабарова до попадания, страшные и жуткие: о первых днях и месяцах войны, о высадке первого десанта нашей дивизии на правом берегу с бронекатеров.

Вспомнил, как прыгнул в показавшуюся ледяной волжскую воду и каким-то чудом вышел на берег, как поднял в атаку свой поредевший взвод. Вспомнил лица ребят, многих из которых уже нет в живых. Вспомнил командира роты, капитана Ермолаева, который погиб через час после высадки.

Вспомнил одну из страшных контратак, когда у меня закончились патроны, и я с каким-то фрицем сошёлся в смертельной рукопашной, он был крупнее и сильнее меня, и, скорее всего, задушил бы, но я просто перегрыз ему глотку.

Жуткое воспоминание, мои бойцы решили, что я ранен в лицо, что это было на самом деле, никто не догадался. Я сплюнул кровь, вытер рот рукавом и скомандовал продолжать атаку. Потом меня тошнило два дня подряд, но никто не знал почему.

Через какое-то время воспоминания схлынули, и я более-менее спокойно сказал:

— Спасибо.

Больше слов не нашлось. Горло перехватило, и я чувствовал, что если начну говорить, голос предательски задрожит.

Виктор Семёнович достал из стола початую бутылку коньяка, два стакана и тарелку с тонким куском чёрного хлеба. Налил нам обоим, наполнив стаканы до середины.

— За Победу! — сказал он, поднимая стакан.

— За Победу, — повторил я.

— И за тех, кто уже не дожил до неё, — добавил Виктор Семёнович тихо.

Мы выпили молча. Коньяк обжёг горло, разлился теплом в груди. Андреев отломил по куску хлеба каждому из нас.

Несколько минут мы сидели молча, думая каждый о своём, наше молчание прервал телефонный звонок.

— Андреев слушает, — сказал Виктор Семёнович, снимая трубку. По голосу в трубке я узнал Чуянова, он интересовался, сообщил ли мне Виктор Семёнович новость о моём награждении, и что через полчаса он нас ждёт.

— Понятно, Алексей Семёнович, — коротко ответил Андреев. — Будем через полчаса.

Положив трубку, он раскрыл свою рабочую тетрадь и приготовился к работе. Деловой тон вернулся мгновенно, словно и не было той минутной слабости.

— Докладывай, — сказал он, доставая очки и надевая их.

Я молча достал составленную сводку о положении дел на 15:00 и положил перед ним. Виктор Семёнович внимательно прочитал, сделал какие-то пометки в своей тетради карандашом и поднял на меня глаза.

— Где все переданные тебе требования наших товарищей? — спросил он.

Я опять так же молча достал бумаги Гольдмана и Ивана Петровича и протянул ему.

Это он читал минут пятнадцать, время от времени что-то подчёркивая и делая пометки на полях. Я сидел, ожидая, и смотрел в окно. Где-то внизу стучали молотки, скрипели тележки, слышались голоса рабочих.

Затем Виктор Семёнович отложил бумаги в сторону и спросил:

— Какие у тебя на сегодня появились новые предложения?

Он, похоже, знает меня уже настолько, что не сомневается в том, что предложения у меня есть.

— Я предлагаю временно вообще запретить всем организациям и учреждениям какие-либо строительные работы в Сталинграде, кроме тех, что ведёт наш трест и, конечно, промышленного строительства, — начал я излагать свои мысли. — Запретить, опять же временно, отпуск каких-либо материалов частникам.

— Жёстко, — заметил Андреев. — Продолжай.

— Но так как людям необходимо уже сейчас готовиться к зиме, предлагаю создать для начала три или четыре бригады, которые в порядке составленной очереди будут централизованно ремонтировать домовладения в частном секторе, — продолжил я. — Это позволит ещё больше сконцентрировать силы и средства и без сомнения ускорит работы по восстановлению.

Виктор Семёнович откинулся на спинку стула, сложил руки на груди и пристально посмотрел на меня.

— Ты, если я тебя правильно понял, хочешь под себя забрать и восстановление школ, медпунктов, больниц? — уточнил он. — Одним словом, абсолютно всего? Я тебя правильно понял?

— Так точно, товарищ второй секретарь, — постарался ответить я максимально официально, выпрямившись на стуле.

— Идея твоя понятна, — Виктор Семёнович помолчал, обдумывая сказанное. — А уверен, что сработает?

В голосе Виктора Семёновича звучали явные нотки сомнения.

— Абсолютно уверен, — твёрдо ответил я. — И мало того, уверен, что жители частных домов быстро начнут создавать черкасовские бригады в помощь нашим бригадам, ремонтирующим их дома.

— На чём основана твоя уверенность? — спросил Андреев, явно не до конца убеждённый.

— Вот вы представьте себе картину, товарищ второй секретарь, — начал я объяснять свою мысль. — С нашей стороны приходят профессиональные строители, хорошо оснащённые инструментами, и достаточно подсобных рабочих. Они начинают работу. А хозяин дома стоит в стороне и смотрит?

— Ты думаешь, он сам захочет помочь? — уточнил Виктор Семёнович.

— Не просто захочет, — возразил я. — Он сам прибежит и спросит, чем он может помочь. А мы ему скажем: вот вам задание, организуйте из соседей черкасовскую бригаду. И поверьте, он организует. Потому что видит, что его дом ремонтируют, и хочет, чтобы быстрее закончили.

— А ты уверен, что люди, проживающие в частном секторе, пойдут в черкасовские бригады? — продолжал высказывать свои сомнения Виктор Семёнович. — Ведь это дополнительный труд после работы.

— Уверен, — безапелляционно заявил я, всем своим видом демонстрируя свою уверенность. — Люди заинтересованы в том, чтобы их дома отремонтировали быстрее. И они понимают, что чем больше помощников, тем быстрее закончится работа. Это в их интересах.

— Хорошо, — согласился со мной Виктор Семёнович после небольшой паузы. — Логика в твоих словах есть. Что ещё?

Я рассказал о своей беседе с нашими хозяйственниками, подробно изложив их план восстановления здания обкома. Виктор Семёнович достаточно долго молчал, барабаня пальцами по столу и глядя куда-то в сторону, а потом с ноткой неуверенности сказал:

— Мы с товарищем Чуяновым доложим Москве, — он посмотрел на часы и поднялся из-за стола. — Всё, пошли. Первый ждёт.

Чуянов, конечно, поздравил меня, крепко пожав руку. Его рукопожатие было тёплым и сильным.

— Заслужил, Георгий Васильевич, честно заслужил, — сказал он с искренней улыбкой. — Мало кто из молодых бойцов может похвастаться такой наградой.

— Спасибо, Алексей Семёнович, — ответил я, стараясь держаться скромно.

— А затем попросим доложить о состоянии дел, — продолжил Чуянов, усаживаясь за свой стол и указывая нам на стулья напротив. — Слушаю вас, товарищи.

Говорил только Виктор Семёнович, я всего лишь несколько раз кивнул в знак согласия с его словами. Он всё излагал чётко, по пунктам, время от времени заглядывая в свою рабочую тетрадь. Чуянов слушал внимательно, не перебивая, лишь изредка делая какие-то пометки у себя.

Слушая доклад второго секретаря Сталинградского горкома ВКП(б), Алексей Семёнович Чуянов думал о том, как каким-то причудливым образом за каких-то полтора месяца его личная судьба, и, возможно, даже жизнь, полностью стали зависеть от успешности какого-то молодого девятнадцатилетнего инвалида.

Он, конечно, не простой инвалид, а настоящий герой войны, теперь вот Герой Советского Союза, судьбой которого интересуются известнейшие на весь мир советские военачальники: Рокоссовский, Чуйков и Родимцев. Чуянов своими глазами видел пришедшие телеграммы от них, читал их тёплые слова о Хабарове.

И мало того, у него есть такие успехи, которые другим даже и не снятся. Чего стоит одна история с протезом, изобретённым им. В ГОКО рассматривали этот вопрос. А успехи в восстановлении Сталинграда? Ведь уже вне всякого сомнения можно говорить, что дело сдвинулось с мёртвой точки.

А эта внезапно начавшаяся история с добровольческим движением помощи строителям? Чуянов получил первую сводки и поражен происходящим. Люди идут помогать, причём по собственной инициативе, без административного нажима.

У него, Алексея Семёновича Чуянова, есть чувство зависти и ревности к Андрееву, который привёз Хабарова в Сталинград, и тот является его кадром, и все лавры достанутся ему. А то, что лавры будут, и очень скоро, он не сомневается.

Начальник областного Управления НКВД комиссар Воронин, надёжный и проверенный кадр, не далее как вчера сказал, что такое он встречает первый раз: совершенно полное отсутствие компромата, не считать же за таковой факт передачи через лётчиков половины положенного ему сливочного масла семье его водителя, где есть больная ещё несовершеннолетняя девушка.

— Чист как стёклышко, Алексей Семёнович, — говорил Воронин. — За два месяца наблюдения ничего предосудительного. Работает как проклятый, спит иногда по четыре часа в сутки или вообще ни часу в постели. Не пьёт, не гуляет. Даже на женщин не заглядывается.

Хабаров далеко пойдёт, Чуянов в этом уверен, и перед собой до поры до времени будет толкать своего нынешнего начальника: Андреева Виктора Семёновича.

Чуянов всё отлично понимает и видит, что в ближайшее время возможны перемены в его судьбе. Теперь он уже уверен: его ждет перевод на другую работу, а область, возможно, даже примет Андреев. Хотя, скорее всего, он должен будет какое-то время поработать вторым в обкоме.

Чувства ревности и зависти Чуянов старается держать в узде, отлично понимая, что от успехов Хабарова зависит, сменит ли гнев на милость Сталин и на какой пост его переведут в ближайшее время. Максимум того, что ему осталось работать в Сталинграде, это наша Победа. Дальше его переместят, это уже ясно.

Поэтому своё раздражение, ревность и зависть надо убрать в сторону и всячески поддерживать и Хабарова, и Андреева, который явно здесь, в Сталинграде, становится фаворитом Сталина. Так спокойнее и безопаснее для него самого.

Закончив доклад, Виктор Семёнович замолчал, и мы стали ждать реакции Чуянова. Алексей Семёнович откинулся на спинку кресла, сложил руки и задумчиво посмотрел на нас.

— Хорошо, товарищи, — наконец произнёс он. — Оставьте все свои материалы, время у меня есть. Я сейчас же ознакомлюсь с ними и передам просьбу о помощи в Москву.

Он взял со стола нашу папку, полистал её.

— Как только фельдъегеря доставят к нам вашу Золотую звезду, Георгий Васильевич, генерал Косякин вручит вам её, — добавил Чуянов. — Предупредите об этом своих близких, если они у вас есть. Церемония вручения возможно будет торжественная, с фотографами из «Сталинградской правды».

— Понял, товарищ Чуянов, — ответил я.

— Вот и хорошо, — кивнул первый секретарь. — Свободны, товарищи. Работайте.