Парторг 3

Глава 8

Комиссар государственной безопасности третьего ранга Александр Иванович Воронин в органы пришел в начале тридцать седьмого, в самый разгар того, что впоследствии назовут «ежовщиной», а через много лет, Большим террором. Но он непосредственно в проведении всех этих мероприятий почти не участвовал. После кратковременных курсов и стажировки его сразу же назначили на должность помощника начальника одного из отделений центрального аппарата управления госбезопасности.

Поэтому, когда пришедший в НКВД летом тридцать восьмого Лаврентий Павлович Берия начал чистку уже непосредственно среди сотрудников наркомата, Александр Иванович под этот каток не попал. Сначала он продвинулся по служебной лестнице в центральном аппарате, а затем, в конце декабря тридцать восьмого, возглавил органы в Сталинградской области, в то время одной из ключевых в Советском Союзе.

У него сразу же сложились нормальные рабочие взаимоотношения с недавно сменившимся местным руководством, в первую очередь с Алексеем Семёновичем Чуяновым, первым секретарем обкома и горкома партии. Они замечательно справлялись со всеми поставленными задачами, действовали слаженно, понимая друг друга почти без слов.

Многие начали считать Воронина человеком Чуянова, но это было не так. Александр Иванович никогда не забывал, кто его непосредственный начальник, который может его в один момент обратить в лагерную пыль или просто на раз-два организовать ситуацию, когда внезапно выйдет газета, где будет написано, что ты героически погиб на боевом посту. Воронин прекрасно понимал всю хрупкость своего положения и цену малейшей ошибки.

Поэтому когда Хабаров покинул его кабинет, Воронин поднял трубку и приказал соединить его с товарищем Берия.

Ждать пришлось долго. Только через час раздался звонок. Подняв трубку, Воронин услышал характерный шум и щелчки, и затем знакомый ровный голос произнес:

— Я вас слушаю, товарищ Воронин.

Берия всегда в общении с подчиненными или теми, кто был ниже его в партийной или государственной иерархии, сразу начинал говорить конкретно и по делу, без всяких приветствий и фамильярностей. Почти всегда строго официально. Обращение по имени-отчеству им использовалось крайне редко. В этом он, наверное, просто вольно или невольно подражал Вождю.

— Товарищ Берия, ко мне обратился товарищ Хабаров с просьбой для осуществления разрешенных обменов с республиками Закавказья решить этот вопрос положительно с руководством на местах мне лично, — Воронин говорил четко, выбирая каждое слово. — Речь идет об обмене восстановленной трофейной техники на продовольствие.

В трубке повисла короткая пауза. Воронин почти физически ощущал, как на том конце провода Берия обдумывает сказанное, взвешивает все «за» и «против».

— Выполняйте, — раздались короткие гудки.

Этот ответ Берии означал для Воронина получение разрешения от непосредственного начальства действовать немедленно с обязательным последующим обязательным докладом о выполнении. А главное, это был его самый благоприятный ответ.

Воронин хорошо знал обстановку не только на своей «подшефской» территории, но и во всем Советском Союзе. И особенно ситуацию в Закавказье.

Она не шла ни в какое сравнение с тем, что творилось в РСФСР. Три кавказские республики сейчас вносили огромный вклад в обороноспособность страны. Оттуда шли большие поставки всего необходимого, в частности продовольствия. Её жители героически воевали на фронтах.

Но разве это можно сравнить с вкладом России? Чего стоили только более низкие цифры проведенных мобилизаций. И не секрет, что ситуация в этих республиках была совершенно разной.

Меньше всего тяготы войны ощущались в Азербайджане. Это был важнейший стратегический район Советского Союза, который давал три четверти всей нефти страны. Поэтому там был намного ниже призыв, была массовая бронь и самое лучшее снабжение. Баку вообще был, наверное, самым сытым городом страны. А во многих сельских районах голода вообще не было, хотя колхозник на свои трудодни получал намного меньше бакинского рабочего. Но сохранившиеся личные подсобные хозяйства позволяли неплохо жить и даже прилично обеспечивать товаром рынки республики.

Поэтому договариваться об обмене надо было только с азербайджанскими товарищами. И это не так просто сделать. В любом случае это должно быть оформлено как своеобразный вид государственного перераспределения ресурсов.

Восстановленная трофейная немецкая техника, это собственность государства, которую разрешено использовать по своему усмотрению определенным лицам. В Азербайджане какая-то государственная структура должна собрать имеющиеся излишки продовольствия, и потом фактический обмен будет зафиксирован и проведен как внеплановые целевые государственные поставки техники и продовольствия.

Так что всё это было не так и просто. Это только со стороны могло выглядеть так: собрал колонну машин и тракторов, поехал сам или договорился с железной дорогой, что они подкинут состав. Приехал куда-нибудь на Кавказ, кликнул клич: «Меняю машины и тракторы на хлеб и мясо!», и тебе потащили продовольствие со всех сторон.

На самом деле всё было сложнее. Надо было получить разрешение на это дело, причем на самом высоком уровне. В специально отведенном месте получить своё заранее собранное продовольствие. Взаимозачет будет проведен по ценам, заранее установленным государством. Воронин понимал, что без правильного оформления документов вся затея может обернуться большими неприятностями для всех участников.

Поэтому Воронин попросил свой аппарат соединить его с Баку.

Гласными и негласными хозяевами Азербайджана были двое: Мир Джафар Багиров и Мир Теймур Ягубов, возглавлявший азербайджанские органы. С ним Воронин был знаком лично и неоднократно сталкивался по службе. Поэтому как только Берия положил трубку, он распорядился соединить его с товарищем Ягубовым. Александр Иванович не удивился очень быстрому ответу. Было такое впечатление, что на том конце провода ждали его звонка.

После плодотворного визита к комиссару госбезопасности Воронину я поехал, естественно, в управление треста. Сегодня была на мое сопровождение очередь Кошевого, и он, судя по всему, был рад моему возвращению. По крайней мере, я впервые увидел, что мой грозный визави умеет так хорошо и непосредственно улыбаться. Михаил все еще болел, а заменявший его Андрей вообще был готов от радости прыгать за рулем. Он что-то мурлыкал себе под нос, вероятно какую-то песенку.

В управлении все, кто встречал меня, улыбались и радостно здоровались. Я, естественно, сразу же пошел в кабинет Беляева. Сидор Кузьмич, как и все, встретил меня широкой улыбкой.

— А мы уже волноваться стали, — признался он, поднимаясь из-за стола. — Но я сразу же успокоился, когда узнал, что вас Маленков вызвал. Мы не того полета птицы, чтобы нас того…

Беляев сделал непонятный жест большим пальцем, как бы выстреливая его.

— С помощью члена ГОКО такими вещами не занимаются, — закончил он с облегчением. — Из обкома уже звонили, проинформировали о решениях Москвы.

— Да, я думаю, что это не все решения, — ответил я, присаживаясь. — Возможно, еще что-нибудь полезное будет.

— Хорошо бы, но нам главное люди нужны, — вздохнул Беляев. — Мне вот сказали, что фонды на ГСМ дополнительные выделят, это очень хорошо. Немцы ведь все только на бензине работают. А вот о перераспределении каких фондов речь идет, я что-то так и не понял.

Беляев в недоумении взмахнул своей единственной рукой.

— Сейчас объясню, — я прошел и расположился за столом. — На восстановление жилищно-коммунального хозяйства города в этом году отпущено 92 миллиона рублей. А при существующем положении вещей будет освоено процентов тридцать. И это плохо, что оставшиеся деньги будут лежать на счетах мертвым грузом. Вот нам и должны дать разрешение использовать их частично для других целей.

Беляев огорошено посмотрел на меня. Настолько такое решение было непривычным и неожиданным. Но он был человеком нынешнего времени и сразу ухватил суть вопроса.

— Но, наверное, такое решение принято не просто так?

В его голосе не было радости, только озабоченность и даже нотки страха.

— Конечно, Сидор Кузьмич, не просто так, — я посмотрел ему прямо в глаза. — Мы должны, честно говоря, прыгнуть выше головы и к празднику показать весомый и реальный результат по восстановлению Сталинграда.

Беляев громко и как-то горестно вздохнул, а потом неожиданно признался:

— Мне, Георгий Васильевич, работать тяжело и страшно. Я элементарно боюсь не справиться и ошибиться, а некоторые ваши идеи приводят меня в ужас. Если бы можно было, я ушел бы на пенсию.

Такое признание Беляева на самом деле было предсказуемо, и ничего удивительного в нем не было. Многие люди, пережившие ужас конца тридцатых, боялись своей тени, и обвинять их в чем-то у меня язык не поворачивался.

Я сейчас молод, такого жизненного опыта у меня нет. А вот имеющееся знание будущего позволяет принимать нестандартные решения и где-то даже переть напролом, зная то, что ни в коем случае нельзя делать.

— Не надо, Сидор Кузьмич, ничего бояться, — попытался я его успокоить. — Мы делаем большое государственное дело и, я уверен, добьемся успехов. Главное работать честно и не воровать.

Беляев тяжело вздохнул и как-то обреченно закончил:

— Это-то понятно, но мне очень тяжело. Я не молод, и очень болят раны, особенно по ночам.

У меня, к моему огромному удивлению, особых болей в культе не было. Только иногда, когда я очень много ходил, быстро и, самое главное, по пересеченной местности, она, конечно, ныла и появлялись какие-то рвущие боли. Но они быстро проходили во время отдыха.

Сидор Кузьмич вернулся на свое рабочее место за столом и уже деловым тоном спросил:

— Я вот совершенно не понял, о каких обменах с Закавказьем идет речь.

Такой реакции на моё объяснение я не ожидал. Беляев стал весь серый. Мне даже показалось, что он сейчас упадет без сил и испустит дух.

— Георгий Васильевич, да за такое…

Дальше он не мог говорить, просто начал, как рыба, хватать воздух, а в глазах появилось какое-то безумие. Я, честно, очень испугался, что он сейчас испустит дух, и поспешил его успокоить.

— Сидор Кузьмич! — я повысил голос, стараясь привлечь его внимание. — Речь же не идет о том, что мы вдруг с бухты-барахты едем, например, в Баку и начинаем на местном базаре толкать нашу технику!

Беляев перевел на меня расширенные глаза, продолжая тяжело дышать.

— Речь идет, что мы в организованном, подчёркиваю, организованном порядке, по согласованию со всеми заинтересованными и ответственными лицами везем колонну техники за Кавказский хребет, — я говорил медленно и внятно, давая ему время усвоить каждое слово. — Там мы передаем её местным товарищам, а они нам отгружают централизованно какие-то заранее согласованные объемы продовольствия.

Реакция на внешние раздражители у Беляева, похоже, сохранилась, и он вполне адекватно начал реагировать на мои слова. Я немного притормозил, чтобы дать ему время на осмысливание услышанного.

Беляев немного успокоился, и, судя по всему, внезапная смерть от страха ему перестала грозить. В глазах у него появилось какое-то осмысленное выражение. Он нормально начал дышать и даже задал вопрос, вполне осмысленно и по поводу:

— И когда же это произойдет?

— Не знаю, — пожал я плечами. — Товарищ Воронин должен всё согласовать с Баку или Тбилиси. В Ереване, думаю, и сами последнюю краюху доедают. Это же не две посылки с оказией передать, как нашим комсомольцам бабушки помогли перед поездкой к нам.

— А что, — удивился Беляев, — этим будет заниматься товарищ Воронин?

— Да, так, как я понял, приказал товарищ Берия.

Беляев полностью успокоился и стал на меня поглядывать с каким-то виноватым выражением, вероятно устыдившись своей слабости.

— Давайте вы решайте оперативно кадровый вопрос, — перевел я разговор в деловое русло. — Кошелева надо в конце концов полностью освободить для работы на заводе, а вам нужен главный инженер.

Беляев кивнул в знак согласия, а я продолжил:

— Я лично поеду к нему, надо срочно понять, что мы можем предложить на обмен. Заеду перед тем посмотреть на наш «пионерский» лагерь.

Какой-то остряк так назвал наш палаточный городок, развёрнутый на севере Кировского района, и это прижилось.

— Потом на завод к Гольдману, — продолжал я перечислять планы. — А вы проведите мозговой штурм и посчитайте, сколько миллионов нам надо, чтобы под нынешний штат увеличить всем зарплату на двадцать, тридцать и затем пятьдесят процентов. И все продуктовые пайки по максимуму для занятых в промышленности. Здесь желательно и в деньгах, и в килограммах.

Я представил радость, которую испытали мама и сестра Андрея, когда получили первую посылку от меня. Её мне описал летчик, выполнивший поручение Марфы Петровны, когда я ему лично передал половину своего майского масляного пайка для очередной передачи. В нем, наверное, умер величайший артист. С таким искусством этот покоритель воздушного океана всё это мне рассказал.

— Особый упор сделайте на сливочное масло, — добавил я. — Желательно отдельно учесть всех несовершеннолетних и больных иждивенцев у наших сотрудников.

Но свои планы пришлось немного скорректировать. В тот момент, когда я уже собрался уходить, Зоя Николаевна принесла интереснейшую бумагу. Не знаю, чьё это было распоряжение, но руководству пяти крупнейших предприятий города: СТЗ, «Баррикадам», «Красному Октябрю», судоверфи и СталГРЭС было приказано подать в трест свои расчеты потребности в кадрах, чтобы мы смогли оперативно скорректировать свои производственные планы. При том сделать акцент именно на привлечение новых сотрудников за счет тех, кто приедет в Сталинград.

Каково же было моё изумление, когда я прочитал, что ни судоверфь, ни СталГРЭС не нуждаются в привлечении работников со стороны. Энергетики вообще ответили, что у них сейчас такой поток желающих, что даже приходится отказывать. И причина этого одна единственная: наши успехи в восстановлении жилого фонда района. Из эвакуации вернулись чуть ли не сто процентов уехавших и оставшихся в живых. Были удовлетворены все их просьбы о демобилизации призванных и ушедших воевать добровольцами.

Как итог, дефицита профессиональных кадров на ГРЭС нет, и собственный ОКС великолепно справляется со всеми задачами восстановления и модернизации станции. Примерно такая же картина была и на судоверфи.

Я читал и не верил своим глазам. Это реально уже было изменение реальности, знакомой Сергею Михайловичу. Он хорошо помнил, что и на судоверфи, и на СталГРЭС во время восстановления был занят спецконтингент. А сейчас эти люди здесь не были нужны, они великолепно справляются с наймом из числа тех, кто возвращается в восстановленное нами жилье Кировского района.

— Когда сегодня будете подавать вечернюю сводку для отчета перед Москвой, обязательно включите эти данные, — мне с трудом удавалось говорить ровно и бесстрастно. — Это настоящий успех, первый результат из тех, что от нас ждут.

Говорить больше я не мог и поспешил уйти из кабинета Беляева.

Дверь моего кабинета была Зоей Николаевной предусмотрительно открыта, и я быстро зашел в него и заперся изнутри. Мне надо было обязательно побыть одному, чтобы успокоилось моё сердце, готовое выскочить наружу.

Минут через десять я, успокоившись, вернулся в кабинет Беляева, где уже шла какая-то бурная дискуссия трех присутствующих: самого Беляева, Анны Николаевны и нашего главбуха.

— Я, товарищи, не буду вам мешать, — остановил я разговор. — Перед тем как уехать, зашел, чтобы сказать важную новость. Товарищ Воронин сообщил мне, что на всех работающих у нас из спецконтингента, проверка в отношении которых завершена, пришло постановление о переводе их в статус вольнонаемных. И они все сразу же мобилизуются и остаются работать у нас.

— Это хорошо, очень хорошо! — обрадованно прокомментировал Беляев.

— Но это не все, давайте я расскажу обо всех новостях, — предложил я. — Так вот, в отношении остальных приказ проверку завершить в течение двух недель, и решения впредь, в порядке исключения, принимать местным органам НКВД. Всех, их тоже к нам. Но и это не всё, товарищи.

Я возвысил голос и начал говорить торжественно, чуть ли не декламируя.

— Впредь к нам будут направлять контингент, проверку которого положено завершать максимум в течение месяца. То есть за двадцать один день карантина плюс девять дней, которые они будут заняты на внутрихозяйственных работах. Сто процентов будут оставляться в Сталинграде. Таким образом, у нас постоянно будет идти приток рабочих кадров, часть которых мы будем передавать на заводы. И внимание, товарищи, нам не надо будет ломать голову вопросами конвоирования. Это, как вы понимаете, снимает кучу проблем для нас и товарищей из НКВД. И последнее: всем остающимся у нас, как обычным советским гражданам, разрешено общение с родными и друзьями. Можно писать, получать посылки и перевозить к нам свои семьи.