Мои дорогие привидения

Глава 24. «Позовите Гришу!»

Перекрёстный допрос занял у старушек не меньше двух часов. Факт использования четырёх элементов в доказательствах не нуждался – и Федя даже не задумался над тем, откуда бы это Наине, Василисе и Марфе Киевнам знать, что тут в их отсутствие происходило. Однако сёстры знали, а интересовали их исключительно подробности. Причём в некоторых случаях старушки выказывали осведомлённость даже о том, что именно, когда и как поменяли «экспериментаторы».

Из грозных, но отрывочных замечаний писатель сделал вывод, что итоги оказались вовсе далеко не сплошь благостными. Собственно, он с самого начала подспудно понимал, что вмешательство в прошлое не может нести сплошь доброту и пользу, однако «пособники» (как окрестила их Марфа Киевна, самая маленькая и самая возмущённая из сестёр), деликатно не заостряли внимание Фёдора на данной стороне вопроса. К примеру, мужичок, спасшийся благодаря изменениям в конструкции моста на Серебрянке, как выяснилось, пил без меры и смертным боем бил свою супругу. Так-то бы ей и освободиться, бедолажной, а теперь она вынуждена была сбежать от тирана-мужа, и проживать у добрых людей, не имея собственного угла.

Один из мальчишек, выживших у магазина, в конечном счёте оказался замешан в каких-то финансовых махинациях, обдурил немало пенсионеров и скрылся с украденными деньгами за границей. Какой-то отдалённый потомок не убитого балкой клепальщика во время войны перешёл на сторону фашистов, и помогал оккупантам расправляться с собственными соседями. Словом, примеров отрицательного влияния хватало, хотя и положительный эффект старушки вовсе не отрицали. Главным же пунктом их претензий оказался, как ни странно, сам Федя.

– Человек отдыхать приехал! – негодовала Наина Киевна.

– Здоровье поправлять, – подтягивала Василиса Киевна.

– Нервы в порядок привести, – не отставала Марфа Киевна.

– А вы его втравили!

– Почитай, погубили!

– Вон, как скрючило-то! Налицо явное бессилие, да и кошмары теперь замучают!

Робкие попытки Фёдора объяснить, что с лица он не спал, а всего лишь неудачно приложился носом. Что никто и никуда его против воли не втравливал, а тем более не губил. Что, наконец, он вовсе не против помучиться кошмарами – хотя никакие кошмары к нему за последние три дня и близко не подходили – так вот, все эти попытки пропали втуне.

К удивлению парня, трое местных жителей оправдываться даже не пытались. Баюн сидел у ног Насти, с видом партизана-революционера демонстративно рассматривал потолок, время от времени презрительно вздёргивал верхнюю губу и цыкал зубом. Он уже, кажется, смирился с приговором, и готов был всё так же с гордо поднятой головой принять расстрел у стены курятника.

Настя явно переживала и тушевалась, особенно когда речь дошла до «сидим мы это давеча вечерочком, чай пьём – а тут как завопит «любая моя!» Котофей в этот момент очень удачно и особенно громко цыкнул зубом, но Наина Киевна поглядела на кота с такой строгостью, что больше до конца «процесса» тот никаких звуков не издавал. Кикимора напоминала проштрафившуюся школьницу-отличницу, вызванную на ковёр к директору. Жизнь её – по крайней мере, в собственных глазах – выглядела погубленной окончательно и бесповоротно.

Оксана выбрала нечто среднее. Она хмурилась и тоже оправдываться не пыталась, что для такой бойкой девушки само по себе выглядело странным. Вид у русалки был усталый и снова (это Фёдора встревожило больше всего) начало всё сильнее проступать в лице отрешённое равнодушие. Даже когда Марфа Киевна, пылая праведным гневом, заикнулась о том, чтобы послать весточку Христофору Михайловичу, и пусть-де он лично хворостиной поганку проучит – девушка лишь пожала плечами.

«Что воля, что неволя – всё равно», – вспомнилось Феде. Писатель нервно сглотнул.

По итогам заседания чрезвычайно луговецкой комиссии трое из четырёх были признаны виновными по всем пунктам и приговорены к немедленной отправке по домам. Под присмотр родни, до назначения в дальнейшем наказания, соответствующего тяжести преступления. Четвёртый, призванный заложником обстоятельств и окружения, тем не менее, был отослан в его комнату с наказом ложиться спать, а утром приниматься, наконец, за то, ради чего приехал в эту глухомань. То есть писать, писать и ещё раз писать.

Фёдор долго ворочался без сна, слушая приглушённое ворчание за дверью. Сёстры Киевны явно не собирались спускать дело на тормозах. Иногда из общего фонового рокота, сливавшегося со всё ещё бушующей снаружи грозой, долетало что-то вроде: «повторное обращение», «навести порядок» и «вызвать Гришу». Последнее пугало больше всего, поскольку сулило некие неведомые бедствия и не давало ровным счётом никакого представления о том, кто такой этот Гриша.

* * *

Лес стоял умытый и посвежевший, залитый солнцем и заполненный птичьим пением. Множество капель воды, особенно обильно скопившиеся на паутинах, наполняли чащу переливами крохотных бриллиантов, когда на них падали лучи света. Тепло подсушивало воду, под деревьями уже ощутимо парило, и Федя даже отчасти радовался тому, что сидит в прохладе дома. Это был уже третий за неделю дождь, а Фёдор теперь корпел над ноутбуком, сочиняя новеллу за новеллой.

Вняв советам друзей – и дрогнув под укоризненными взглядами трёх старушек – писатель населял выдуманный им городок Туяжск призраками, привидениями, духами и фантомами, всевозможными упырями, вурдалаками, колдунами, ведьмами и прочей чистью или нечистью, которую только мог припомнить, либо просто изобрести. За семь дней, прошедших с возвращения Наины Киевны, Туяжск по концентрации аномальных явлений на квадратный метр успел выйти в мировые лидеры. И теперь он запросто мог составить конкуренцию таким мистическим столицам мира, как Лондон, Прага, Санкт-Петербург или Нью-Йорк.

Федя продолжал исправно получать довольствие в виде яблок, при этом (что было самым странным) последствия прорыва потустороннего на книжные страницы никак не отражались в окружающей реальности. Похоже, даже туман боялся Наины Киевны. Её сёстры спустя пару дней уехали по домам, сама же старушка, как и прежде, потчевала постояльца вкуснейшими домашними блюдами и не отказывалась от его помощи. Однако, едва писатель пытался ускользнуть с подворья, она под каким-нибудь благовидным предлогом мягко, но решительно пресекала такую попытку.

Старания Наины Киевны задержать парня в доме или около него приобрели новый смысл, когда в Луговец заглянул Иван и, горестно вздыхая при виде Феди, но не рассказав ему ничего, передал тётке бланк телеграммы.

«Их ещё кто-то пересылает?!» – изумился Фёдор.

Старушка, прочитав послание, осталась довольна. Спустя день Иван привёз обратно Марфу и Василису, и вот теперь писатель сидел у себя в комнате, время от времени лениво постукивая по клавишам ноутбука, а весёлые голоса трёх сестриц доносились с лавочки у крыльца. Там шёл натуральный марафон по вязанию пёстрых напольных половичков, а также всевозможных шарфов, варежек и шапок. Федя хмурился и прикидывал, сможет ли тихо выбраться в раскрытые окна, и как быстро обнаружится его побег.

Картина в целом вырисовывалась безрадостная. Во-первых, было ясно, что молодёжь в лице Насти и Оксаны, поддерживаемая – или даже прямо подстрекаемая – «этим склочником» (имелся в виду Баюн), нарушила великое множество писаных и неписаных правил, по которым жило здешнее коренное население. За что, разумеется, молодёжь должна была понести наказание («с них ведь и выпороть станется, не посмотрят, что девчата взрослые самостоятельные люди», – с тревогой подумал Федя).

Во-вторых, сам писатель, как лицо постороннее и, следовательно, в соблюдении родственной поруки совершенно не заинтересованное, представлял собой угрозу. Заставить молчать Фёдора уговорами, подкупом или даже угрозами сёстры Киевны то ли не могли, то ли не хотели. А, скорее всего, они просто осознавали бесперспективность подобной односторонней сделки: на руках у парня были все козыри, тогда как у старушек – только добрые намерения и необходимость верить его честному слову.

Это подводило писателя к «в-третьих», а именно: альтернативным способам решения проблемы. Конечно, он ни на секунду не допускал мысли, что его попросту утопят где-нибудь в болоте либо закопают в лесной чаще. Подобное можно было легко проделать в памятный грозовой вечер возвращения. Однако Федя не сомневался, что если уж младшее поколение обладало немалыми силами, то у старшего аналогичных сил должно было иметься куда больше. Значит, они могли заставить писателя забыть обо всём случившемся. Вытравить из памяти, будто их и не было, события последних недель. Сделать окружающий мир таким, каким он был, когда Фёдор поутру, зевая и ворча, выходил из своей квартирки, чтобы сесть на электричку до Дубовежа.

И это было самым страшным. Именно такая перспектива заставляла парня нервно разглядывать пейзаж за окнами и прикидывать пути бегства. Причём подаваться в бега следовало немедленно, поскольку появление в Луговце двух других сестёр явно свидетельствовало, что неведомые силы уже приведены в движение. Возможно, в лице того самого загадочного Гриши.

Федя хмуро посмотрел на ноутбук и на секунду ощутил соблазн испытать судьбу, написав ещё одну новеллу. Что-нибудь про счастливое бегство и донесение до всего мира невероятных подробностей жизни в Дубовеже. Но это означало бы предать друзей, подставить под удар Настю, Котофея, Оксану. Говорящий кот – в цирк, зеленокожая девушка – на опыты в какую-нибудь закрытую государственную лабораторию. Ну а по дочке водяного так-то и тюрьма плачет. Фёдор понимал, что если выбор будет стоять «или – или», он просто не сможет сотворить подобную подлянку. Подумаешь, память одного человека. Немного-то она и стоит, эта память. Жил Федя без неё, и дальше жить будет.

Заскрипели колёса телеги, голоса на лавочке смолкли. Издалека, с улицы, донёсся голос Ивана:

– Приехали, дядя Гриша!

«Ну, вот и всё», – грустно подумал Фёдор, закрывая ноутбук.

Прятаться он не хотел. Стыдно было куда-то убегать, скрываться. Сама идея с сиганием в окно показалась вдруг глупой и нелепой. Писатель поправил футболку и шорты, оглядел себя в зеркало и, заложив руки в карманы, состроил равнодушную мину. Мина его вполне удовлетворила и, «зафиксировав» её, Федя вышел в первую комнату, а оттуда на крыльцо.

Перед скамейкой стоял и обменивался любезностями с сёстрами высокий старик. Собственно, нельзя сказать, чтобы его появление в Луговце стало для Фёдора полнейшей и абсолютнейшей неожиданностью. Пожалуй, парень даже что-то такое подозревал, или предчувствовал. Однако же равнодушная мина всё-таки исчезла бесследно, уступив место приоткрытому в удивлении рту:

– Вы?!