Месть для дракона! Цель: сердце!

Глава 21

Каждая секунда в комнате тянулась как смола. Я не могла усидеть на месте. Я то подходила к окну, вглядываясь в даль в надежде увидеть знакомую повозку, то нервно поправляла уже идеально заправленную кровать, то замирала посреди комнаты, прислушиваясь к шагам в коридоре.

Сердце колотилось где-то в горле, сжимаясь в ледяной комок от страха и предвкушения. Пиера. Мой якорь. Моя единственная связь с той, настоящей жизнью. Та, перед кем я могла быть слабой. И та, кому я должна была вывернуть душу наизнанку.

И когда наконец раздался тихий, но уверенный стук в дверь, я вздрогнула так, словно в меня выстрелили. Я сделала глубокий, дрожащий вдох и бросилась открывать.

И вот она стояла на пороге. Пиера. В своем самом лучшем, хоть и простом, платье, с дорожной пылью на подоле и огромной, чуть помятой корзиной в руках. Ее лицо, изрезанное морщинами забот и труда, озарилось такой теплой, такой безгранично любящей улыбкой, что у меня на мгновение перехватило дыхание.

— Дитятко мое! — выдохнула Пиера, и ее голос, хриплый от дороги, прозвучал как самая сладкая музыка.

Она отбросила корзину прямо в коридор и раскрыла объятия. Я бросилась в них, зарывшись лицом в знакомое, пахнущее дорогой, хлебом и домом плечо. Я вжалась в нее, как в спасительную скалу, чувствуя, как знакомые руки крепко сжимают меня, покачивая из стороны в сторону, словно я была все еще той маленькой девочкой, которую когда-то приютили.

И на мгновение все было идеально. Все тревоги, вся тяжесть правды отступили. Были только мы двое и это всепрощающее материнское тепло.

Но долго длиться этому было не суждено. Груз того, что я хранила внутри, оказался тяжелее. Я почувствовала, как мои собственные объятия становятся деревянными, а спина напрягается. Я медленно, почти с усилием отстранилась, стараясь не смотреть Пиере в глаза.

— Мама… — голос мой прозвучал сипло и неузнаваемо. — Заходи. Прости, что тут… не особо убрано.

Пиера вошла, окинув комнату внимательным, привыкшим к деталям взглядом кухарки. Ее улыбка не исчезла, но в глазах появилась тень беспокойства.

— Да уж, царские хоромы, — пошутила она, но шутка прозвучала натянуто. Она повернулась ко мне и взяла меня за руки, внимательно вглядываясь в лицо. — Что-то ты бледная, Алисия. Совсем не похожа на студентку, которая должна быть счастлива. Не обижают тебя тут? — В ее голосе зазвучали знакомые, защитные нотки.

Этот вопрос, эта простая забота, стали последней каплей. Я отвела взгляд, мои пальцы сжали руки Пиеры так, что костяшки побелели.

— Нет… нет, мама, все хорошо. Здесь… здесь все прекрасно. — Я сделала паузу, пытаясь собраться с мыслями, найти правильные слова, но их не было. Была только горькая, неотложная правда. — Просто… я должна тебе кое-что сказать. Нечто очень важное.

Я подвела Пиеру к кровати, усадила ее и села рядом, не отпуская ее рук, словно боялась, что та сбежит, едва услышит начало.

— Я… я встретила здесь одного дракона, — начала она, уставившись в их сцепленные пальцы. Голос мой дрожал и срывался. — Дракона. Из клана… из клана Лазурных.

Я почувствовала, как пальцы Пиеры резко сжались, но не подняла глаз. Я не могла.

— Его зовут Зенон. И он… он не такой, как я думала. Он не чудовище. Он добрый, и смешной, и… — мой голос предательски дрогнул, — … и я думаю, я в него влюблена.

Я рискнула поднять взгляд. Лицо Пиеры стало маской из камня. Ни удивления, ни гнева. Лишь леденящее душу, напряженное ожидание. Она все понимала. Чувствовала, что это лишь начало.

— И… он рассказала мне о дяде Кассиане. О том, что случилось… с его сыном.

Тишина в комнате стала густой и звенящей. Пиера не двигалась, словно превратилась в статую.

— Он рассказал мне свою версию, — прошептала я, и наконец в моем голосе прорвалась боль, которую я так долго сдерживала. — Мама… то, что они сделали… наша семья… Это правда? Мы… мы действительно…?

Я не смогла договорить. Вопрос повис в воздухе, тяжелый и невыносимый. И в глазах Пиеры, наконец, что-то дрогнуло. Нежность и любовь уступили место старой, выстраданной боли. И в них не было отрицания.

Было лишь молчаливое, горькое признание.

Взгляд Пиеры изменился. Из любящего и обеспокоенного он стал тяжелым, полным неизмеримой грусти и чего-то еще… чего-то горького и давно затаенного. Она медленно опустилась на кровать, ее плечи сгорбились под невидимой тяжестью.

— Твой отец… — начала она, и ее голос был глухим, будто доносился из-под земли. — Твой отец был умным, амбициозным человеком. Он видел, как наше маленькое королевство теряет влияние, и решил… взять судьбу в свои руки. Он считал, что может договориться с драконами. Создать союз. Скрепленный… браком.

Она сжала руки в коленях так, что костяшки побелели.

— Он и твоя мать… они выкрали драконенка. Маленького, беспомощного… Они думали, что смогут вырастить его здесь, при дворе. Приучить к нашим традициям, сведут с принцессой. Сделать своим. Это было безумие. Самонадеянное, глупое безумие.

Я слушала, не дыша. Правда, которую я подсознательно чувствовала, оказалась страшнее любой лжи.

— Мой муж… — голос Пиеры дрогнул. — Его наняли присматривать за зверинцем. Он не знал, кого ему доверили! Он просто делал свою работу… кормил, убирал… Он любил животных. И моя девочка… моя Стелла… — слезы, наконец, хлынули из ее глаз, тихие и безнадежные. — Она просто носила отцу обед. Она даже близко не подходила к клетке! Она боялась того малыша… а он… он умер от тоски по матери. Его сердце не выдержало разлуки.

Она подняла на меня заплаканные, полные неизбывной боли глаза.

— И тогда они пришли. Драконы. Они чувствуют смерть сородича. Особенно ребенка. Их горе было страшным. Их ярость — слепой. Они не разбирались. Они видели замок, где умер их детеныш, и всех в нем… всех, кто был рядом… они считали виновными. Они сожгли всех. Твоих родителей… моего мужа… мою бедную, ни в чем не повинную девочку…

Ее тело содрогнулось от беззвучных рыданий. Казалось, она снова переживает тот ужас.

— Они убили невинных! Мою семью! А меня… меня не было в замке в тот день. Я выжила. Чтобы всю оставшуюся жизнь носить в себе эту боль. И эту ненависть.

Я сидела, парализованная. Моя собственная боль потери меркла перед осознанием чудовищной вины моей крови и страшной несправедливости, обрушившейся на тех, кто был рядом.

— Почему… — прошептала я. — Почему ты никогда мне не рассказала? Почему позволила мне ненавидеть их, думая, что они монстры, убившие невинных?

Пиера вытерла лицо уголком платка, и ее взгляд снова стал твердым, острым, отравленным годами вынашиваемой мести.

— И что бы я тебе сказала? Что твои родители были глупцами и преступниками, из-за которых погибли невинные люди? Чтобы ты презирала свою кровь? Нет. — Она покачала головой. — Ненависть — это сила. Чистая, простая сила. Я видела, как ты сжимаешь кулаки, когда над нами пролетали драконьи патрули. Я слышала, как ты шепчешь их имена по ночам. Я лелеяла это. Взращивала. Я рассказывала тебе истории об их жестокости, об нашей праведной мести. Я делала из тебя оружие. Потому что я — слабая. А ты… ты была принцессой. В тебе текла королевская кровь, пусть и запятнанная. Ты могла то, что было не под силу мне.

Она встала, и ее фигура вдруг показалась мне чужой и пугающей.

— И когда я увидела ту газету… это был знак. Судьба давала нам шанс. Шанс настоящей мести. Не слепой резни, а точного, изощренного удара. Ты могла подобраться к самому сердцу их клана. Не просто убить… а сломать его. Разбить сердце тому, кто теперь ими правит. Отплатить им их же монетой за все наше горе!

Голос пиеры звенел исступленной, почти безумной надеждой, которая теперь оборачивалась самым горьким разочарованием.

— Я отдала тебе последние деньги. Благословила тебя в дорогу. Я была так уверена… так горда тобой… — ее лицо исказилось. — А ты… ты предала нас всех. Ты предала память моей Стеллы. Твоего отца и матери. Ты влюбилась в него. В палача! В наследника тех, кто обратил нашу жизнь в пепел!

Пиера смотрела на меня не с материнской любовью, а с холодным, беспощадным осуждением мстительницы, чье единственное дитя оказалось бракованным оружием.

— После всего, что я для тебя сделала… после всех этих лет… ты влюбилась во врага.

Слова Пиеры повисли в воздухе, тяжелые и ядовитые, как свинцовый дым.

Я смотрела на женщину, которая была мне матерью, и не узнавала ее. Любящие глаза стали узкими щелочками, полными фанатичной жажды мести. Мягкие руки, что всегда так нежно гладили меня по голове, теперь сжимались в кулаки, требуя крови.

Вся картина мира, которую Пиера так тщательно выстраивала годами, рассыпалась в прах, обнажив уродливый, искаженный фундамент. Она не воспитывала дочь. Она готовила убийцу. Холодное, рациональное оружие для своей личной войны.

И самое страшное — драконы… драконы были правы.

Мои родители совершили чудовищное преступление. Они украли ребенка. Они убили его своей глупостью и высокомерием. А клан Лазурных… они отомстили. Жестоко, слепо, ужасно — но в своем праве. Они не были немотивированными монстрами. Они были… семьей, потерявшей дитя.

Это осознание обрушилось на меня с сокрушительной силой. Вся моя ненависть, вся боль, вся миссия — все это было построено на лжи. На яде, который мне подливал самый близкий человек.

Сначала внутри все просто онемело. А потом… потом холод сменился огнем. Горячим, яростным, всепоглощающим гневом.

— Вон, — выдохнула я, и мой голос прозвучал хрипло и неестественно тихо.

Пиера, все еще пылая своей обидой, не поняла сразу.

— Что?

— Я сказала, ВОН! — крик вырвался из самой груди, громовой, сорванный, полный такой неконтролируемой ярости, что сама я вздрогнула от его силы. — Выйди из моей комнаты! Сейчас же!

Я вскочила, указывая на дверь дрожащей рукой. Все мое тело трепетало от адреналина и боли.

Лицо Пиеры исказилось от изумления и новой волны гнева.

— Как ты смеешь со мной так разговаривать? После всего, что я для тебя… Я твоя мать!

— Ты не моя мать! — закричала я, и в моем голосе звенели слезы ярости. — Матери не лгут! Матери не превращают своих детей в орудие убийства! Ты… ты использовала меня! Ты вырастила меня в ненависти, как… как ядовитую змею в собственной корзине!

— Я делала тебя сильной! — парировала Пиера, тоже поднимаясь, ее лицо пылало. — Я готовила тебя к правде этого мира! Чтобы ты могла отомстить за всех нас!

— За кого⁈ — истерически рассмеялась я. — За моих родителей-похитителей? За твоего мужа, который присматривал за их жертвой? Они были виноваты! ВИНОВАТЫ! А ты… ты хочешь, чтобы я убила невинного человека за чужую вину! Ты ничем не лучше них!

— Он не невинный! — взревела Пиера, ее самообладание окончательно лопнуло. — Он один из них! Его сердце должно разорваться! Он должен заплатить за все! Это единственный способ!

Эти слова, эта слепая, жестокая убежденность стали последней каплей. Я больше не могла этого слушать. Не могла дышать одним воздухом с этим человеком, чья любовь оказалась всего лишь маской для больной, извращенной мечты о мести.

Я не стала больше спорить. Не стала кричать. Я просто развернулась и бросилась к двери.

— Калиста! Алисия! Вернись! — закричала мне вслед Пиера, ее голос срывался на визг. — Ты обязана это сделать! Ты должна!

Но я уже не слышала. Я выскочила в коридор и побежала. Куда угодно. Лишь бы подальше от этого голоса, от этой правды, от этой комнаты, где рухнул последний оплот моей старой жизни.

Я мчалась по пустынным коридорам, не видя ничего перед собой, заливаясь слезами гнева, предательства и горького, беспомощного одиночества.