Медсестра. Мои мужчины – первобытность! (СИ)

Глава 32

Выбора нет.

Я медленно, на ватных, негнущихся ногах, подхожу к месту, которое он указал — у основания могучего, древнего дерева, рядом с ним.

Шкура, на которой он собрался спать, уже небрежно расстелена там, и он садится, прислоняясь спиной к шершавому стволу.

Его силуэт в свете догорающего костра кажется высеченным из ночи, темным и неподвижным, как изваяние древнего, забытого божества.

Я опускаюсь на землю рядом, стараясь держаться на максимальном расстоянии, которое позволяет этот клочок пространства.

Чувствую каждой клеточкой тела его пугающую, давящую близость.

Холодная, влажная земля неприятно холодит сквозь тонкую шкуру моей одежды, пробирая до костей.

Я поворачиваюсь к Скалу спиной, инстинктивно сжимаясь в комок, подтягивая колени к груди.

Это жалкая попытка создать хоть какой-то барьер, отгородиться от него, от этого мира, от самой себя, оказавшейся здесь.

Дрожь начинает бить меня почти сразу, мелкая, нервная, неудержимая.

Ночь действительно холодная, пронизывающий ветер гуляет между деревьями, змеится по земле, забираясь под мою ветхую одежду, но не только холод виновник этого озноба.

Страх, липкий и всеобъемлющий, как болотная топь, сковывает тело, леденит кровь.

Он так близко. Этот дикарь. Его дыхание, ровное и глубокое, я слышу почти на своем затылке, оно кажется слишком громким в ночной тишине, и каждый его выдох отдается во мне волной первобытного ужаса.

Я боюсь его силы, его непредсказуемости, его абсолютной власти над моей жизнью и жизнью маленькой, беззащитной Лии.

На глаза непрошено наворачиваются слезы. Горячие, жгучие, они катятся по щекам, смешиваясь с грязью и потом, оставляя мокрые дорожки.

Я быстро, почти судорожно, смахиваю их тыльной стороной ладони, отворачивая лицо еще дальше, вглядываясь в темноту леса, надеясь, что он не заметит в полумраке эту минутную слабость.

Слезы не только отчаяния, но и острой, пронзительной тоски.

Я так давно не плакала по-настоящему, разучилась, запретила себе. Но сейчас, в этой первобытной тьме, прижатая к холодной земле, рядом с существом, которое кажется старше самого этого леса, вся моя выдержка, все мои внутренние запреты рушатся, как карточный домик.

Все-таки я скучаю.

До боли в груди, до спазма в горле, до невозможности дышать. Скучаю по своей прежней, такой понятной и предсказуемой жизни. По дому, где пахло пирогами и старыми книгами. По утреннему ворчанию Толика, пусть и не всегда справедливому, но такому привычному, неотъемлемому.

По голосам дочерей, по их заботе, иногда неуклюжей, но искренней.

По смеху внуков, беззаботному, чистому, как родниковая вода. По их теплым, доверчивым ладошкам в моей руке, по их объятиям, от которых на душе становилось так тепло и спокойно.

Дети… внуки… Они сейчас так далеко, в другом мире, в другой вселенной, отделенные от меня не просто расстоянием, а самой тканью времени.

Знают ли они, что со мной? Ищут ли? Наверное, давно похоронили, оплакали старуху. И эта мысль — еще один острый осколок в мое истерзанное сердце, хотя все так и должно было случиться. Когда-нибудь им все равно пришлось бы меня хоронить, с годами я ведь не молодела.

Мне страшно так страшно, как не было никогда за все мои годы.

Даже в самые тяжелые моменты моей прошлой жизни, когда болезни одолевали, когда Толик во всем признался, когда казалось, что все рушится, всегда была какая-то надежда, какая-то опора, привычный уклад.

Здесь нет ничего.

Только дикий, безжалостный лес, полный неведомых опасностей, дикие люди с их жестокими законами, и я — песчинка, затерянная в этом безжалостном, первобытном мире.

Ультиматум Скала давит на меня всей своей тяжестью: исцели Лию к утру, или ее бросят здесь. Как? Чем? Мои знания бессильны без инструментов, без лекарств, без элементарных условий. И эта ответственность за детскую жизнь раздавливает меня.

С этими мыслями, под аккомпанемент собственного отчаянного страха, тихого потрескивания костра и мерного дыхания Скала за спиной, я постепенно проваливаюсь в тяжелое, беспокойное забытье.

Сон не приносит облегчения, он полон тревожных образов, теней, мечущихся на грани сознания. Последнее, что я вижу перед тем, как сознание окончательно меркнет — это темные, угрожающие силуэты деревьев, словно когтистые лапы хищников, застывшие в ожидании на краю поляны, готовые сомкнуться надо мной.

Просыпаюсь через несколько часов от неожиданного, почти шокирующего ощущения… тепла.

Я все еще лежу на боку, спиной к тому месту, где должен быть Скал, но дрожь прошла, а вместо нее — глубокое, обволакивающее тепло, согревающее все тело от затылка до кончиков пальцев на ногах.

Я не сразу понимаю, в чем дело, мозг еще окутан вязкой пеленой сна. Сонно моргаю, пытаясь стряхнуть остатки кошмаров, прислушиваюсь к ощущениям.

И тут я это чувствую.

Тяжесть. И твердость.

Могучая, тяжелая рука лежит поперек моей талии, под самой грудью, прижимая меня к чему-то большому, скалистому и очень теплому. Моя спина плотно вдавлена в широкую мужскую грудь.

Мое сердце делает кульбит, замирает на мгновение, а затем подпрыгивает к самому горлу, готовое вырваться наружу.

Скал придвинулся ко мне во сне. Или не во сне. Его тело теперь как несокрушимая стена за моей спиной, отрезая от холода леса, от ночных ветров, ровное и глубокое дыхание больше не щекочет волосы на затылке — оно согревает мою шею, плечо.

Я замираю, пока по разгоряченному телу бегут мурашки, потому что чувствую — он возбужден даже во сне.

Я возбуждаю его, знаю это, потому что чувствую… как его затвердевшая часть упирается мне в ягодицы.