Медсестра. Мои мужчины – первобытность! (СИ)

Глава 31

Лес смыкается за нами плотной, непроглядной стеной.

Я нахожусь в руках Хозяина, и каждый его шаг, размеренный и уверенный, уносит меня все дальше от всего, что было хоть сколько-нибудь знакомо или безопасно.

Его тело — несокрушимая скала, к которой я прижата.

Под темной, гладкой одеждой я чувствую перекатывающиеся мышцы, живую сталь его силы.

Запах, исходящий от него — озон, горькая кора, металл и что-то еще, неуловимо древнее, как запах холодного камня после тысячелетнего дождя, — заполняет мои легкие, вытесняя страх и заменяя его странным, тревожным оцепенением.

Боль в затылке превратилась в тупой, ноющий фон.

Горячая ладонь дикаря на моем бедре уже не обжигает так сильно, но ее давление постоянно напоминает о его власти, о том, что я — его пленница. Я стараюсь не двигаться, не дышать слишком громко, боясь привлечь его внимание больше, чем это уже случилось.

Позади слышится тяжелое дыхание и спотыкающиеся шаги оставшихся двух похитителей.

Один из них несет Лию.

Девочка не издает ни звука.

Жива ли она еще? Или ее слабый огонек жизни угас в этой безумной погоне и последующем ужасе?

Сердце сжимается от этой мысли, но я не смею спросить. Любой вопрос кажется сейчас неуместным, опасным.

Мы идем так, кажется, целую вечность.

Лес становится все гуще, тропа — если это вообще можно назвать тропой — все извилистее.

Мужчина, держащий меня на своих руках, движется с поразительной легкостью, будто знает здесь каждый камень, каждое дерево, будто он сам — часть этого первобытного, дикого мира.

Внезапно он останавливается.

Так резко, что я невольно вскидываю голову, инстинктивно цепляясь за его плечо.

Он стоит неподвижно, прислушиваясь к чему-то, что я не могу уловить.

Лес вокруг замер вместе с ним.

Даже другие дикари за его спиной застывают, боясь издать хоть звук.

Затем он медленно опускает меня на землю.

Ноги подкашиваются, я едва не падаю, но его рука все еще поддерживает меня за талию, не давая рухнуть. Он чуть поворачивает меня к себе, и я оказываюсь к нему лицом к лицу.

Его лицо не просто суровое, а словно высеченное из камня. Широкие, резко очерченные скулы, над которыми темнеют густые, прямые брови, сходящиеся у переносицы в едва заметной складке постоянной сосредоточенности.

Тяжелый, волевой подбородок, говорящий о несгибаемой упрямости и привычке повелевать.

Кожа, обветренная и чуть смуглая от солнца и ветров, кажется грубой, но не лишенной природной гладкости. Несколько тонких белесых шрамов — один у виска, другой пересекает бровь, исчезая под волосами, — не портят его, а лишь добавляют лицу хищной завершенности, словно отметины древних битв.

Губы у него четко очерченные, плотно сжатые, но в их изгибе нет жестокости — скорее, суровая решимость и привычка к молчанию, к тому, что слова его весомы.

А глаза… его глаза приковывают взгляд, заставляя забыть обо всем. Глубоко посаженные под нависающими бровями, они кажутся почти черными в полумраке леса, как два уголька, в самой глубине которых вспыхивают опасные, холодные искры — цвета грозового неба перед бурей или отблеска стали.

Взгляд тяжелый, пронзительный, он не просто смотрит — он взвешивает, оценивает, проникает под кожу, заставляя все внутри сжаться в тревожном предчувствии.

— Ты бояться меня, — его голос, низкий и ровный, почти без интонаций, звучит прямо над моей головой.

Это не вопрос, а утверждение.

Я не отвечаю, только смотрю на то место, где под капюшоном должны быть его глаза. Дыхание застревает в горле.

— И это правильно, — продолжает он все так же спокойно. — Страх — хорошо в этих землях, но он не должен мешать.

Он делает паузу, и в этой тишине я слышу только отчаянный стук собственного сердца, пока смотрю его, как мышь, должно быть, смотрит на смертоносную змею.

— Я — Скал.

Имя падает в тишину леса, тяжелое и монолитное, как обломок древней горы.

Скал.

Не просто камень — первозданная твердь, основа мира, несокрушимая и вечная.

В памяти Рарры это слово отзывается ощущением чего-то фундаментального, того, обо что разбиваются волны и ветра, но что остается неизменным. Сила, не знающая сомнений и уступок.

Дрожь, которую я сдерживала все это время, наконец прорывается наружу. Меня начинает бить озноб, не от холода — от осознания. Этот человек, Скал, — воплощение непреклонной, древней мощи.

Он видит мою дрожь.

Чувствует ее, потому что его рука все еще лежит на моей талии, крепко, но не причиняя боли.

Кажется, это его даже забавляет. Легкая, почти призрачная усмешка снова касается его губ.

— Запомни это имя, — говорит он, и в его голосе впервые появляются нотки… металлического резонанса, как от удара по камню.

Он отпускает меня, и я остаюсь стоять на дрожащих ногах, чувствуя себя невероятно маленькой и уязвимой перед ним.

Скал делает знак своим людям.

— Привал. Здесь. Разведите огонь. Накормите ее, — он кивает в мою сторону. — И девчонку. Мне они нужны живыми.

С этими словами он отворачивается и отходит к большому дереву, словно сливаясь с его неподвижной мощью.

Оставшиеся двое похитителей, все еще полные страха перед ним, начинают суетливо выполнять приказ.

Один бросается собирать хворост, другой пытается привести в чувство Лию, которую он небрежно опустил на землю.

Я остаюсь стоять посреди небольшой поляны, наблюдая за всеми сразу.

Вскоре костер разгорается все ярче, отбрасывая пляшущие тени на стволы деревьев и на наши застывшие фигуры.

Один из дикарей протягивает мне кусок сильно прожаренного мяса и я жадно ем, чувствуя, как грубые кусочки дерут горло, но даже не ощущая, как мясо обжигает пальцы.

Когда скудный ужин окончен, и похитители располагаются на некотором отдалении, Скал вдруг поднимается от дерева и подходит ко мне. Его движения по-прежнему бесшумны, и я вздрагиваю, когда его тень накрывает меня.

— Ночь будет холодной, — его голос, низкий и ровный, не предвещает ничего хорошего. — Лес не прощает слабости. Ты будешь спать здесь. — Он указывает на место рядом с собой, у самого основания могучего дерева, где уже брошена его собственная шкура.

Мое сердце пропускает удар. Спать рядом с ним?

— Я… мне не холодно, — выдавливаю я, стараясь, чтобы голос не дрожал.

Он едва заметно усмехается, и эта усмешка в полумраке выглядит хищной.

— Здесь решать я. Ты можешь замерзнуть, а ты нужна мне… способной действовать. К тому же, — он делает паузу, и его взгляд становится еще более пронзительным, — утром ты покажешь мне свой дар.

Он кивает в сторону Лии, которая тихо стонет, ворочаясь на своей подстилке. Девочке явно хуже.

— Ты излечить ее. Если к восходу солнца она не будет здорова, или если твой «дар» окажется лишь выдумкой… мы оставим ее здесь.

Ультиматум звучит как приговор. Мороз пробегает по коже, сильнее любого ночного холода.

Я смотрю на него, пытаясь прочесть хоть что-то в его скрытом тенью лице, но вижу лишь несокрушимую волю и холодный расчет.

Он не шутит.