Медсестра. Мои мужчины – первобытность! (СИ)

Глава 30

Ледяной холод, не имеющий ничего общего с ночной прохладой леса, сковывает поляну.

Он исходит от фигуры, шагнувшей из тьмы.

Даже не видя его лица, скрытого игрой света и тьмы, я чувствую волну первобытного, почти животного ужаса, исходящую от моих похитителей. Эти трое грубых воинов, только что полные ярости и торжества, теперь съеживаются, как побитые псы, их оружие кажется нелепым и бесполезным.

Тот, что заносит надо мной ногу для удара, так и застывает в нелепой позе, потом медленно, почти раболепно, опускает ее.

Все трое склоняют головы, не смея поднять взгляд на новоприбывшего.

Он молчит и делает еще один шаг вперед, теперь я могу рассмотреть его чуть лучше.

Высокий, гораздо выше и Вара, и Рива, и даже Бурана.

Одет он во что-то темное, длинное, из гладкой, будто полированной кожи, не похожей на грубые шкуры дикарей.

Движения его плавные, почти нечеловечески грациозные для такого роста и мощи, которая ощущается в каждом его едва заметном жесте.

Я лежу на земле, боль от ударов туманит сознание, но страх перед этой новой фигурой острее.

Кто он? Бог? Демон? Просто человек, обладающий такой властью, что заставляет дрожать этих дикарей?

Наконец, он говорит.

Голос его низкий, спокойный, лишенный каких-либо эмоций, но от этого еще более пугающий. Каждое слово, произнесенное на том же примитивном наречии, что и у похитителей, ложится на тишину, как удар бича.

— Вы расстраиваете меня, — это не вопрос, а констатация.

Он медленно поворачивает голову к тому дикарю, который бил меня. Тот еще ниже склоняет голову, дрожа.

Дикарь, наводящий ужас на остальных, выходит из тени, неспешно, почти лениво. Я задерживаю дыхание, потому что теперь он кажется еще большим, чем я успела дорисовать в своем воображении, настоящим титаном.

Затем, с молниеносной быстротой, которую невозможно уследить, его рука хватает руку того дикаря, что собирался покалечить меня своими кулаками.

Раздается сухой, отвратительный треск ломающейся кости, и дикий, полный боли вопль разрывает тишину.

Похититель падает на колени, баюкая изувеченную руку, его лицо искажено агонией. Двое других не смеют даже шелохнуться, их ужас становится почти осязаемым.

Их Хозяин, не удостоив поверженного даже взглядом, поворачивается и идет ко мне.

Он опускается на одно колено рядом со мной, и тень от его головы падает на мое лицо. Я чувствую его запах — странный, незнакомый, но не неприятный. Смесь озона, как после грозы, горьковатой лесной коры, и чего-то неуловимо металлического, как запах чистого железа или далекого дыма священного костра.

Его руки легко, но властно подхватывают меня.

Я не успеваю даже пикнуть, как оказываюсь у него на руках, прижатая к широкой, твердой груди.

От него исходит невероятная мощь, спокойная, уверенная, как от вековой скалы.

Мышцы под его темными шкурами ощущаются как стальные канаты.

Невольная дрожь пробегает по всему моему телу — то ли от пережитого ужаса, то ли от холода земли, то ли от этого неожиданного, пугающего, но странно… безопасного прикосновения. Голова кружится, я невольно прижимаюсь к нему, ища опору.

Он держит меня без видимых усилий, словно я ничего не вешу. Теперь я могу рассмотреть его лицо ближе, ту его часть, что не скрыта тенью. Высокий лоб, резко очерченные скулы, тонкие, почти аскетичные губы.

Глаза… я все еще не могу разобрать их цвет в полумраке, но чувствую их пронзительную силу.

Он не похож на дикарей этого мира. В нем есть что-то иное, древнее, пугающее и… притягательное своей непостижимостью.

— Ты ослушиваешься, — его голос, все так же спокоен, но теперь звучит прямо над моим ухом, вызывая новую волну мурашек. Стальные нотки в нем никуда не делись. — Пытаешься лишить меня того, что принадлежит мне по праву.

Принадлежит ему? Я? Мой гнев на мгновение вспыхивает, пересиливая страх.

— Я никому не принадлежу! — выдыхаю я, голос мой дрожит от слабости и ярости, но я чувствую, как он лишь крепче сжимает меня.

Легкая, почти неразличимая усмешка касается его губ.

— Это мы еще увидим. Твой дар исцеления… он будет служить мне. А ты… ты научишься послушанию.

Он делает едва заметный знак оставшимся двоим своим людям.

Один из них, все еще дрожа, подходит к Лие, которая слабо стонет на земле.

— А эту… — Хозяин бросает на Лию короткий, безразличный взгляд, не выпуская меня из рук. — Не надо. Я говорил вам, нужна только беловолосая.

— Да, Хозяин, — поспешно соглашается похититель, уже протягивая руки к девочке.

— Нет! — кричу я, пытаясь вырваться из его хватки, но его руки — стальные обручи. — Не смейте! Она ребенок! Она больна, ей нужна помощь!

Хозяин медленно поворачивает голову, его скрытые тенью глаза встречаются с моими. В них, на мгновение освещенных отблеском догорающего костра похитителей, блестит холодный интерес.

— Хорошо, — произносит он наконец, и я не верю своим ушам. — Оставьте девчонку. Если она выживет до нашего лагеря — возможно, я найду ей применение. Если нет — ее судьба меня не волнует. Но запомните, — его голос снова становится ледяным, обращаясь к похитителям, — если беловолосая пострадает еще хоть немного, вы оба останетесь без рук. А может даже без жизней.

Он разворачивается и, неся меня на руках, движется вглубь леса, не оглядываясь. Оставшиеся двое похитителей, один из которых торопливо и неловко поднимает Лию, семенят следом.

Я нахожусь в руках этого пугающего существа, боль в голове смешивается с отчаянием и страхом перед неизвестностью. Куда он меня несет?

Лес вокруг темен и враждебен, а фигура огромного дикаря, несущая меня, кажется воплощением самой этой первобытной, неумолимой тьмы.

И его рука, сжимающая кожу на моем бедре, горячая настолько, что я зажмуриваюсь, чтобы не дрожать от ощущения…