Кровь Серебряного Народа

Глава 6

Своего отца в прошлой жизни я не хоронил — оба родителя были живы. Здесь у меня был отец, образ которого я помнил чужими подростковыми глазами. И я шёл прощаться с ним, ещё не до конца понимая, кого именно потерял.

У нижнего яруса рощи стояли стражи Магистрата. Те самые, которых я видел ещё при входе в город. Высокие фигуры в тяжёлых доспехах. Плащи цвета увядшей листвы, ремни — с металлическими кольцами. Мечи у них были не эльфийские — не изящные паризеи, а широкие клинки с тяжёлой гардой. Как бы они пригодились нам там, на перевале! На лицах — закрытые шлемы, только уши торчат наружу.

Я пошевелил своими. Да… слух у меня стал заметно лучше. Теперь можно было фокусироваться на конкретных звуках, «настраиваться» на них. Впрочем, никаких других дополнительных бонусов не было.

Толпа держалась от стражей на некоторой дистанции. Эльфы скапливались полукругом, оставляя перед входом в рощу широкое пространство. Оно и было тем самым священным местом, куда простым жителям ходу не было.

У тех, кто стоял ближе к оцеплению, косы были заплетены особенно аккуратно. Белые ленты раскачивались в один такт, как трава на ветру.

Чуть ближе к стволам, на естественном выступе земли, стояло что-то вроде трибуны — уступ, намеренно выровненный и утрамбованный. Его края оплетали тонкие белёсые корни, словно пальцы, удерживающие крошечный островок в центре моря. Там уже собирались те, кому по статусу положено быть ближе к покойному. И по цвету волос их от остальных отличить было проще простого.

Русых и светлых волос там не было — сплошной рыжий цвет. Тяжёлые косы, уложенные сложными узорами, и завитки, выбивающиеся из-под капюшонов. В каждом таком огненном локоне слышался голос крови старых родов.

Я узнавал эти лица. Память Эригона услужливо подсказывала мне их.

Вон, чуть в стороне от центра, стоит высокий старик в тяжёлой мантии цвета тёмного мха. Воротник, расшитый серебряной нитью, почти скрывает подбородок. Рыжие волосы, хоть и с сильной проседью, заплетены в две толстые косы. Это Мерайн Ветвистый, глава древнего рода купцов, когда-то торговавших элларийским маслом и плодами по всем четырём сторонам света. Сейчас от их богатства остались только воспоминания да дом на верхнем ярусе, где ещё не успела поселиться плесень.

Рядом ещё один старик — в шапочке а-ля тюбетейка, в круглых очочках. Длинный балахон с прорезями для рук, серого цвета. Посох со странным навершием в виде летящей птицы. Верховный маг Фаэдор Прямой. Он пришлый, бежал из Серебролесья, и за ним не стоит никакой род. Его так сначала и звали — Безродный.

Рядом с ним — главный алхимик Ромуэль Зелёный. Пожалуй, единственный из всех, кто смотрел на меня с искренним сочувствием.

Чуть левее от него — невысокая эльфийка с хищными чертами лица и пронзительным взглядом. Рыжие волосы стянуты в гладкий узел, из которого спускается тонкая, но очень длинная коса, оплетённая белой траурной лентой почти по всей длине. Это Таллира Листопад, представительница рода, чьи поля когда-то простирались по всей низине за городом. Теперь поля — мёртвые, а она сидит в Совете и, говорят, голосует так, как выгодно Арваэлам.

А в самом центре трибуны, чуть впереди остальных, стоит начальник гвардии Келир Светозарный, глава дома Арваэлов. Именно он тогда пялился на меня из толпы горожан, будто старался прицелиться в меня из чего-то жутко убойного. Ему лет сорок: высокий, плотный, с широкими плечами. Рыжие волосы, стянутые назад в жёсткий хвост, блестели медью в тусклом свете. И никаких траурных лент! Лицо правильное, почти красивое, но в этой правильности было что-то резкое — как в рубленых линиях статуй. На виске — узкий, едва заметный шрам.

Глаза светлые, стальные, и сейчас они были прищурены.

На нём был парадный доспех, отполированный до матового блеска, с золотой окантовкой по краям. На груди — эмблема Арваэлов: скрученный лист Элларии и молот. Плащ висел, как тяжёлое крыло, застёгнутый на груди массивной застёжкой.

Я почувствовал, как внутри что-то сжалось. Память Эригона откликнулась неприятным холодком. У нас с этим эльфом были старые счёты. И даже не зная деталей, моё «второе я» знало, что доверять ему нельзя.

Перед трибуной стояли жрецы Оракула. Трое. В длинных, до земли, одеждах цвета воды. На ткань были выведены серебряные узоры — ветви, потоки, круги. На головах — капюшоны, закрывающие лбы и оставляющие открытыми только нижнюю часть лица. Их так и зовут — Безымянные. Став жрецом, они отказывались от своего рода, от прошлого. Лица бледные, усталые. Они, как и целители, последнее время работали на пределе. Слишком много трупов.

По центру, между жрецами, на плетёных носилках лежало тело моего отца.

Его уже подготовили: помыли, волосы аккуратно расчесали, заплели в простую, без украшений, косу. На нём была не боевая кольчуга, а древний, хранящийся до особого случая, плащ рода — тяжёлый, с вышитым по краю узором в виде переплетающихся ветвей. Грудь прикрывал знак Мирэйнов — перекрещенные ветви и тонкий круг. Глаза были закрыты. Лицо стало спокойным, как у того, кто наконец-то погрузился в свой последний сон.

— Господин Эригон Мирэйн, наследник рода, — меня узнал один из стражей. — Проходите.

Толпа вокруг чуть раздвинулась. Я шагнул вперёд, чувствуя на себе десятки взглядов. Внутри всё ныло. Впереди лежал мёртвый отец, и стояли члены Совета Магистрата, который, возможно, уже решил, что с нами всеми делать.

Я поднялся по корням, превращённым в ступени, и вышел на площадку перед трибуной. Земля под ногами здесь была другой — плотной, тяжёлой, чуть вибрирующей. Будто роща знала, кто поднимается к ней.

Когда я сделал ещё шаг вперёд, один из стволов, ближайший к трибуне, тихонько отозвался. Кора на нём стала чуть светлее, а по корням пробежала слабая дрожь. Не так, как у усыпальниц в лесу, но похоже. Я остановился, положил ладонь на шершавую поверхность.

Под пальцами ощутил едва заметное тепло. Древо помнило кровь моего рода.

— Не задерживайтесь, — раздался сбоку сухой голос жреца. — Роща не любит ждать.

— Пусть вообще проваливает!

Я обернулся. Келир шагнул мне навстречу, чуть отделившись от остальных членов Совета. Мы оказались почти на одном уровне, лицом к лицу.

— Нечего ему тут делать.

— Хоронят моего отца! — тихо ответил я.

Он посмотрел на мою повязку и на больничную тунику.

— Тебе место в Доме целителей, — сказал он достаточно громко, чтобы слышали ближайшие ряды. — Среди больных и увечных. Кто тебя отпустил оттуда?

Пара голов в толпе дёрнулась. Жрецы сделали вид, что не слышат.

Я выдержал его взгляд.

— Пришёл попрощаться с отцом, — спокойно ответил я. — Думаю, на это у меня пока ещё есть право.

— Право? — тон Келира стал чуть насмешливым. — Право сперва надо заслужить. Тем, кто возвращается без зерна и без вождя, не место рядом с членами Совета и жрецами Оракула. Им место в тюрьме!

Все ахнули.

Арваэл подошёл ещё ближе, почти вплотную.

— Как ты позволил ему умереть? Как допустил, чтобы военный вождь Митриима лежал сейчас вот так, под траурным плащом?

Вопрос был рассчитан не на меня. На толпу. На тех, кто и так мучительно думал об этом всё последнее время.

Я почувствовал, как в груди разгорается пламя гнева.

На секунду мне захотелось просто ударить его. Врезать слева, а потом справа — по его наглой, самодовольной роже. Но слишком разные у нас веса…

— Он умер, потому что мы попали в засаду, — сказал я. — И если бы он отступил, мы бы сейчас не стояли тут. Он умер героем, умер за Митриим!

Я говорил негромко, но роща умела подхватывать слова и передавать их дальше.

— Я был рядом, — продолжил я. — Видел, как он убил с полдюжины гномов. И я отомстил его убийце!

Сделал паузу, набрал воздуха в лёгкие:

— А где был ты, Келир⁈

Как говорится, не в бровь, а в глаз. Келир залился краской, заорал в ответ:

— Я защищал город!

— От кого⁈

— Господа, — вмешался один из жрецов, тот, что посередине. Голос у него был хриплый и какой-то шипящий. — Народ ждёт. А роща не любит долгих споров. Прошу придержать ваши споры для Совета.

Он слегка наклонил голову, глядя на меня.

— Эригон Мирэйн, — добавил уже спокойней, — вам предстоит сказать слова от лица рода. Келир Арваэл, вам — от имени Совета. Всё остальное — потом.

Келир задержал на мне взгляд. В нём было что-то вроде обещания. Потом он отступил на шаг назад, вставая на своё место в центре.

Меня провели к краю трибуны, чуть левее тела отца. Я встал так, чтобы видеть и его лицо, и рощу, и толпу.

Тишина вокруг сгущалась. Ропот стих, шорохи растворились. Осталось только приглушённое дыхание многих тысяч эльфов, собравшихся под мрачными кронами.

Жрец поднял руки. На ладонях у него поблёскивали тонкие нити — белёсая смола, собранная с самых древних стволов.

— Эл, вода под корнями, — начал он старой формулой. — Лес, что помнит имена. Прими в себя того, кто держал меч за нас. Тот, кто отдал жизнь свою ради города. Илидор Мирэйн, сын твоих ветвей, возвращается к тебе.

Он сделал рукой круг перед грудью и шагнул к носилкам. Протянул руку вперёд и капнул смолой на лоб отца. Смола вспыхнула слабым светом, быстро угаснув. Жрец коснулся ладонью груди, живота — там, где была смертельная рана.

Вздох прошёл по толпе, как лёгкая волна.

Потом он отступил и кивнул мне.

— Да будет сказано слово рода! — произнёс он. — И помните: у нас сейчас не времена для длинных речей.

Я шагнул вперёд. Ноги стали деревянными, но удержали.

На секунду я просто посмотрел на лицо отца. В горле стоял ком, голос куда-то делся. Я не был оратором. Никогда не был политиком и не привык говорить для большого скопления народа.

— Я не буду говорить, каким он был вождём, — наконец громко сказал я. — Вы все это знаете лучше меня. Он не любил громких слов и не терпел пустых обещаний.

Я перевёл взгляд на толпу.

— Он говорил мне… — я почувствовал, как в груди шевельнулась та самая детская память, — что быть старшим — не значит идти первым в темноту, делая вид, что там светло. Это значит первым признать, что там темно, и найти дорогу, чтобы за тобой могли идти другие.

Где-то в первых рядах кто-то коротко всхлипнул. Я сжал кулаки.

— Сегодня здесь темно, — продолжил я. — Эллария умирает, плодов нет. Зерна нет. Город голодает. Мы хороним тех, кто отдал свою жизнь, пытаясь дать нам всем хоть какой-то шанс. Я не буду говорить, что всё будет хорошо. Потому что не знаю, будет ли. И не буду обещать, что завтра мы вдруг станем сытыми и сильными.

Я сделал вдох. В голове мелькнуло лицо Лаэль, лицо Мириэль, лица Рилдара, Харэна, Люнэра, Оруэла.

— Но я знаю одно, — сказал я. — Если мы сейчас начнём искать, кто виноват, — город умрёт вместе с моим отцом. И все, кто полёг на перевале, на ночных засадах, на улицах, где вас собирают с носилками, — все умерли зря.

Моё собственное сердце в этот момент билось так громко, что, казалось, его слышит вся роща.

— Я сын Илидора. И я принимаю на себя то, что он нёс до этого дня, ответственность за судьбу города. За тех, кто ещё жив. За тех, кто больше не может говорить за себя.

Я ощутил, как под ногами дрогнули корни. Негромко, но ощутимо. Словно роща сделала вдох.

Слова кончились. Всё остальное было бы уже враньём.

В тишине, которая накрыла трибуну, я услышал, как кто-то резко втянул воздух. Это был Келир. Его лицо, обычно контролируемое до последнего мускула, сейчас чуть дрогнуло.

Говорить от имени Совета он не стал, просто кивнув жрецу Оракула, чтобы тот продолжал церемонию. Таллира прищурилась. Мерайн нахмурился, словно прикидывая, что это значит для его и без того пустых складов.

В толпе что-то сдвинулось. Тысячи пар глаз смотрели только на меня. Пустых, голодных, но всё ещё живых.

— Свидетельствую, — произнёс жрец и сделал новый круг рукой перед грудью. — Роща услышала. Совет тоже.

Он повернулся к деревьям.

— Эл, вода под корнями, — повторил он формулу. — Прими Илидора. Его ноша передана.

Когда жрецы подняли носилки с телом отца и понесли их вглубь рощи, к главной усыпальнице, корни под ногами дрогнули ещё раз. Ветви над нами чуть качнулись, хотя ветра не было. Я проводил отца взглядом до тех пор, пока его плащ не исчез в тени стволов.

Где-то за спиной зашуршала одежда. Я обернулся.

Келир смотрел на меня с ненавистью. А ещё в его взгляде был холодный расчёт, как будто он прикидывал способы, как со мной расправиться.

— Ты не имеешь права… — начал он тихо.

— Имею, — так же тихо перебил я. — Родовая роща подтвердила.

Где-то в глубине Мирэйновой рощи застонало дерево-усыпальница, принимая очередного мёртвого патриарха рода. Звук этот прошёл по корням, как глухой удар. Я почувствовал его у себя в ногах, когда падал без чувств на землю. Ослабленный организм всё-таки не выдержал такого напряжения, и я отключился.

Рилдар ушёл так же внезапно, как и появился. Посидел рядом со мной почти полчаса, но стоило мне лишь закрыть глаза, как он исчез, даже не попрощавшись. Может, подумал, что я вдруг уснул? В зале опять остались только приглушённые голоса целителей, шорохи, тяжёлое дыхание раненых и вязкий запах травяных настоев.

На столике возле койки лежала моя свежая одежда и «подарки» от воинов, которые для меня прихватил Рилдар. Ни яблок, ни апельсинов там, само собой, не было. Тут в больницу герою приносят не еду. На столике лежали наконечники стрел, которые они вырезали из трупов убитых ими гномов. Выглядело очень ободряюще и обнадёживающе, хотя и не очень стерильно для больницы.

Я лежал, глядя в светящийся потолок, и по памяти разбирал его слова. А наговорил он мне тут много всего.

— Ну вы и выступили на похоронах, молодой господин… — Рилдар улыбался, глядя на меня. Будто я был его младший брат, а не сын военного вождя. — Весь город бурлит. С одной стороны — вы даже в Совет не входите. С другой — вы же последний Мирэйн.

Рилдар мне много чего порассказывал. Власть в городе, считай, олигархическая: несколько крупных родов, различные цеха… Но случившийся голод сильно проредил властные ряды. Теперь вакантна и должность военного вождя — именно на неё претендует Келир. Возглавить армию города — что может быть лучше? Увы, перевал забрал не только отца, но и слишком многих из рода Мирэйн. Мы слабы, в Совете никто нас защитить от притязаний Арваэлов не может.

Впрочем, по ним тоже прошёлся косой и голод, и гниль. Их род потерял большие деньги на погибших плантациях, ростовщики требуют возврата займов — Келиру сейчас не до меня. А вот когда он разберётся со своими делами… защитить меня некому.

Я и раньше уже это понял, но до конца как-то не осознавал. Мать Эригона умерла при родах, и его память никаких подсказок мне на этот счёт не выдавала. Для эльфиек беременность всегда была почти подвигом, а роды — испытанием, к которому готовились, как к войне. Слишком много было тех, кто не возвращался живой из этой «кампании». В городе любые живые дети были наполовину чудом, а уж рыжеволосые дети старых родов — тем более. Поэтому о детях так и заботились. Слишком много случалось выкидышей, которые так и оставались в траурных косичках, вплетённых в волосы женщин рода.

Братьев и сестёр тоже не было. Как и дядьев. Фактически надо начинать с нуля. Точнее, даже с минуса: от воинов рода остались раненые да калеки. Рилдар тоже входил в клан Мирэйнов — по умершей жене. Был правой рукой отца, можно сказать, сотником. Опытный воин, надёжный, но старый. Нужна молодёжь. Но откуда её взять? В городе мор, глад — и четыре всадника Апокалипсиса катаются по улицам.

Может, кого со стороны привлечь? Рилдар упоминал другие эльфийские города. Но на какие шиши?

Тяжела ты, шапка Мономаха…