Кровь Серебряного Народа

Глава 4

Дом целителей выделялся на фоне остального Митриима почти неприличной целостностью. Пока остатки отряда тащились по улице, а я разглядывал мёртвые стволы деревьев вокруг, торчавшие как гнилые зубы, мы вышли на широкую площадь. И здесь над серо-зелёной массой города поднимался живой, ярко-изумрудный купол. Деревья, сплетённые корнями и ветвями, образовывали стены. Кроны ещё держали слабую зелень, хотя листья почти все осыпались. Между стволами тянулись гладкие лианы, образуя арки. В переплетениях мерцал тусклый свет мха — когда-то, наверное, яркий, теперь выцветший, как старая ткань.

У входа в лазарет воздух отдавал травами, ароматным дымом от жаровен и чем-то свежим. Я глубоко вдохнул этот сладковатый запах — и голова тут же отозвалась болью под повязкой, будто кто-то стянул череп железным обручем. Моя контузия никуда не пропала — просто затаилась внутри.

Перед дверной аркой суетились целители и их ученики — молодые парни и девушки в серых накидках, нарукавниках. На низком плетёном столике стояла глиняная чаша с какой-то густой мазью, светящейся болотным светом. Эльфийки и двое юношей работали быстро. Костяными палочками они проводили по лбам раненых короткие линии — одну, две или три, — которые тут же вспыхивали цветным оттенком. Тех, у кого метка на лбу ярко вспыхивала, сразу уносили влево, туда, где слышались сдавленные стоны. Операционная? С одной тусклой меткой несли вправо, в ряды легкораненых. Меня «отсортировать» не смогли. Конопатая девчуля с множеством косичек поводила над головой руками, подняла повязку, изучила рану. Парень сунулся было с палочкой и мазью — его тут же развернули:

— Не надо, ведите его сразу к госпоже Мириэль. Черепные травмы она лечит.

Рука по привычке потянулась к повязке — поправить её обратно, — и я тут же пожалел об этом. Под пальцами вздрогнула мокрая ткань, и голова снова вспыхнула болью.

— Я сам дойду, — выдохнул я. — Только скажите, куда.

— По центральному коридору до конца. Зал глубоких корней. Она к вам выйдет. Но сперва давайте переоденемся и смоем грязь.

Мне помогли снять доспехи, протёрли влажными тряпками, смоченными какой-то пахучей жидкостью, и переодели в чистую больничную тунику. Из потайных карманов в доспехе мне помогли вытащить их содержимое: горсть каких-то монет и походное огниво. После чего я сжал в руке полученную от Рилдара стрелу и пошёл в указанном направлении — в зал каких-то глубоких корней.

Внутри этот лазарет был полутёмным. Свет исходил не от огня, а от стен: в древесине и корнях шли тонкие светящиеся прожилки. Стволы будто фосфоресцировали, наполняя пространство вокруг мягкими бликами. Пол под ногами слегка пружинил, сплетённый из живых корней, и вот по нему местами уже расползались серые пятна плесени. Из боковых ниш тянуло запахом крови, трав и кислого пота. На низких ложах лежали раненые воины. Кто-то стонал, кто-то просто смотрел в потолок пустым взглядом. Несколько раз меня окликнули по имени — я кивал, но не останавливался. Если начать разговаривать с каждым, я так точно никуда не дойду. Голова кружилась всё сильнее. Видимо, организм, мобилизовавший последние резервы в походе, чтобы дойти до дома, наконец решил пуститься во все тяжкие, поняв, что тут уже обо мне есть кому нормально позаботиться. Только до этого «тут» кого-то надо ещё успеть дойти.

Зал глубоких корней узнать было трудно — он был последним. Потолок растворялся в сплетении толстых лиан, спускавшихся почти до пола. На их концах висели прозрачные капли с бледным золотистым свечением. От них тянулся тихий шелест, будто по листьям шёл мелкий дождь. По полу вперемешку с мешочками трав и глиняными бутылочками стояли низкие лежанки.

— Садитесь, господин Эригон, — раздался у самого уха негромкий голос.

Меня мягко подхватили под руки, подвели к ближайшей лежанке. У неё даже было подголовье. Я опустился, чувствуя, как подо мной шевельнулись корни. Поднял глаза — и на секунду забыл, что собирался сказать: боль как-то сразу ушла куда-то в сторону.

Высокая, но хрупкая. Лицо бледное — наверное, даже слишком. На скулах голубели тени, под глазами пролегли фиолетовые круги. Губы сухие, чуть потрескавшиеся. Светлые волосы собраны в хвост, тонкие пряди спереди выбиваются и ложатся на уши. Волоски на кончиках ушей слегка подрагивают в такт дыханию. Балахон целительницы висит как на вешалке, подчёркивая острые ключицы и слишком узкие плечи. Но при этом грудь видна! По земным меркам — вот так крепкая трёшка. Тут я даже сам себе удивился… Неужели всё работает? Гормоны и прочее… Запястья, похоже, можно перехватить двумя пальцами. И при этом во всём её облике и особенно в выражении глаз было чувство собранности, какая-то тихая упрямая сила. От неё приятно пахло сушёными травами и благовониями — из последнего я опознал какой-то цветочный аромат.

— Я Мириэль, дочь Тарэнна, — просто сказала она, мило улыбнувшись. — Мы когда-то давно встречались в приёмной Совета.

Она грустно улыбнулась, видимо вспоминая тот эпизод прошлой жизни, о котором я нынешний ничего не помнил.

— Давайте снимем повязку. Кто вас зашивал?

— Один из наших воинов, — осторожно ответил я. — В походе выбирать особо не приходится.

— Вижу, — она наклонилась ближе и вздохнула, осматривая мою рану. — Почему не использовали эликсир?

— Закончился.

— Понятно.

Её пальцы коснулись края раны. Жест был почти невесомым, но мне всё равно будто ножом прошлись по черепу. Я всё-таки не удержался и тихо зашипел, сжав руки в кулаки. Мириэль дёрнула за лиану, через минуту прибежал совсем молодой парень — подросток. Худой мальчишка подставил под мой подбородок деревянную миску.

— Если вдруг станет плохо, — буднично сказала она, — смотрите не на меня, а вниз.

Это она так намекает, куда блевать?

Я не послушался. Пока она медленно протирала мне края раны, я вглядывался в её лицо: тонкая морщинка между бровями, еле заметное дрожание ресниц, прикушенная нижняя губа, когда она отрывала сильно прилипшие к моей ране остатки повязки. Когда она полностью очистила мой лоб от грязи и засохшей крови, я едва не выругался. Рана пульсировала — горячая и липкая. Из неё по лицу потекла кровь.

— Шил вас коновал, — тихо протянула Мириэль.

— В следующий раз предложу ему потренироваться на гномах, — выдавил я неуклюжую шутку.

Она не улыбнулась, но уголок губ чуть дрогнул.

— Лежите, — приказала она коротко. — Если попытаетесь вставать и ходить, я прикажу вас привязать. Наследник рода вы или нет — мне всё равно.

Её ладонь легла мне на грудь, прижимая к лежанке. С потолка опустилась толстая лиана. Под тонкой корой медленно текли светлые потоки. Мириэль провела по ней пальцами, что-то шепнув. Лиана шевельнулась и выпустила тонкий отросток, похожий на трубку, на конце которой сразу же выросла крупная капля с тусклым золотистым светом.

— Элларийская эссенция, — сказала она. — Осталось немного, но вам хватит.

— Тратить на легкораненых⁈ — тихо пробормотал ученик.

— Тебя забыла спросить, — устало ответила Мириэль. — Внеси метку в журнал.

Она приложила конец отростка к коже у меня на шее, чуть ниже уха. И я почувствовал, как лиана мягко впилась мне в кожу, будто поцеловала. Сначала был лёгкий холод — видимо, эта живая капельница вспрыснула мне какой-то анестетик. Потом по шее и плечу растеклось тепло, которое вскоре добралось до груди. В висках стук чуть притих, дыхание стало глубже. Я почувствовал, как отпускает то напряжение, которое я таскал на себе с перевала.

— Вы отдаёте мне последнее? — спросил я, когда смог снова соображать.

— Последнее — это когда уже ничего не остаётся, — ответила она. — У нас есть ещё запас. Но вам сейчас нужнее. Не спорьте.

Она на мгновение прикрыла глаза, будто считала в уме, кому сколько уже досталось, затем снова взглянула на меня.

— Что произошло на перевале? — тихо спросила она. — Можете рассказать? А то эти слухи…

Я вздохнул. Говорить не хотелось, но молчать было тяжелее. Да и выговориться надо.

— Мы шли с обозом, — начал я. — Почти сто телег с зерном для города. Всё, что удалось получить в обмен на Сердце Леса. Разведка была уверена, что перевал чист. Но гномы оказались хитрыми, сделали тайные проходы в скалах. Нас ждали. Пропустили в горло перевала и ударили по середине колонны. Удачная засада, снимаю шляпу.

— Шляпу? — удивилась Мириэль.

— Ну такое выражение… Вроде почтение.

— К врагам? Которые обрекли нас на голодную смерть?

Я смешался. Как назло, в голове опять застучало, появились картинки — летящая вниз телега, мул с вывернутой шеей, отец в центре колонны с кишками в руках. Я замолчал, сглатывая ком в горле. А он всё никак не сглатывался.

— Илидор с гвардейцами держал центр, оттягивая на себя основные силы гномов, — продолжил я. — Пока мог. Потом один всё-таки достал его. Ну и… отец пал смертью храбрых.

— Как ты сказал? — Мириэль опять на меня удивлённо посмотрела. — Очень поэтически вышло. Ты же никогда не увлекался стихосложением? Мечи, луки, кинжалы…

Как-то незаметно она перешла со мной на «ты». Видимо, от волнения. Но я даже поправлять её не стал.

— Мне дальше рассказывать?

— Да, конечно, продолжай. Извини, ты какой-то странный.

— По голове секирой ударили. Вскользь.

Девушка кивнула, сделала круг перед грудью.

— Мы прорвались, — продолжил я. — Половина воинов осталась лежать на перевале, прикрывая наш отход. Тело отца удалось вытащить. Мы потеряли почти всё зерно.

Слово «зерно» прозвучало в зале слишком громко. Я почувствовал, как несколько эльфов в соседних нишах перестали шептаться, прикрыл глаза, понизил голос. Не будем возбуждать раненых.

— Мы остались без еды, — так же тихо констатировала эльфийка.

Я открыл глаза. Её лицо было совсем близко, взгляд — не обвиняющий, а какой-то грустный.

— Часть обоза сорвало в пропасть. Остальное захватили гномы.

Я старался не смотреть на Мириэль. Мне было… стыдно? Она, вон, какая прозрачная. Странное чувство.

Пока я болтал, девушка почистила мою рану, смазала какой-то мазью, зашила заново. Всё очень ловко — явно чувствуется опыт. В конце её движения стали более медленными, веки начали подрагивать. И острые ушки тоже!

Собрав нитки, иголки, окровавленные тряпки, она отослала с ними ученика прочь, перевязала. На финальных витках я увидел, что её покачивает. Она смотрела мне в глаза ещё пару ударов сердца, потом пальцы разжались. Я почувствовал, как её ладонь тяжелеет у меня на груди. Губы шевельнулись, но сказать ничего не получилось. Глаза закатились — Мириэль медленно осела на пол.

— Эй! — я рванулся, забыв про рану. Зал качнулся, в висках вспыхнул огонь.

Ученик не успел ещё уйти: бросил кюветку, успел подхватить её под локти. Подбежала ещё одна целительница, они быстро уложили Мириэль на соседнюю лежанку. Кто-то приложил к её губам плоскую дощечку с блестящей крошкой — вдохнули в рот. Местное средство от голодных обмороков? Худое лицо порозовело, девушка начала моргать.

— Что с ней? — спросил я.

— Голод, — просто ответил ученик. — Последний раз ели вчера.

Лиана у шеи дёрнулась, напоминая о себе. Я выдохнул и снова лёг. В зале стало шумнее: шёпот, тихие стоны, шелест корней. Появилось ещё несколько целителей, которые занимались ранеными. В какой-то момент я начал проваливаться в дремоту.

— Жив, — прозвучал над головой новый женский голос. — Слава Единому!

Я открыл глаза. В памяти опять колыхнулось какое-то старое воспоминание. Надо мной стояла Лаэль Аринэль. Последняя из рода Хранителей Элларийской рощи. Рыжие волосы — признак принадлежности к старому роду — отсвечивали медью. Лицо бледное, но не измождённое. Скулы не выпирают, губы полные, насыщенные жизнью. Платье богатое по крою, удачно облегает пышное тело. Фигура — «песочные часы»: тяжёлые бёдра, груди… Но талия есть. На фоне исхудавших раненых и служащих Дома целителей она казалась чужой, как гостья из другого, более сытого времени. Я повернул голову вправо. На соседней лежанке было пусто — Мириэль уже очнулась и ушла.

Ещё раз присмотрелся к Лаэли. Вокруг глаз — необычные татуировки в форме листьев. Сначала я их не заметил: они были тёмными, а в зале корней тоже не сказать, чтобы было светло. Но потом девушка наклонилась ко мне, татуировки слегка вспыхнули, проявились. Это было необычно. Будто тебе в лицо посветили фонариком.

— Эригон! — эльфийка меня потормошила. — Что с тобой⁈ Ты ранен в голову? Где Илидор? Я обошла все залы, его нет.

— Лаэль… — ответил я, приподнимаясь. — Отец погиб.

Татуировки на глазах мигом погасли, девушка побледнела.

— Как погиб⁈ Нет, нет, он не мог погибнуть! Он лучший боец города.

— Его тело забрали жрецы.

Лаэль села на лежанку, заплакала. Закрыла лицо руками, начала раскачиваться. Я, пережив приступ головокружения, тоже сел. Попытался приобнять эльфийку. Та резким движением плеча скинула мою руку. Потом отняла руки от лица, уставилась на меня злым взглядом:

— Как… как это произошло⁈

Я коротко опять рассказал про засаду на перевале, про бой.

— Как ты мог бросить своего отца, Эригон? — хлестнула меня резким вопросом девушка.

Я сжал пальцы, чувствуя знакомую гладкость древка стрелы, которую мне передал Рилдар. Что ей ответить? Что мы сделали всё возможное?

— Гномы сильно давили. У них были рунные доспехи, которые не брали наши бронебойные стрелы, и… — тут я понял, что неправильно себя веду.

Почему я оправдываюсь?

— Ты права, — неожиданно спокойно сказал я. — Я должен был умереть вместе с ним. Но не умер. Я отомстил за него, и теперь я должен сделать так, чтобы его смерть не была напрасной.

Я попытался встать на ноги, игнорируя протестующее дёрганье лианы у шеи. В руках я держал стрелу. Её с силой вложил в руку шокированной Лаэли. Массивное железное жало, запёкшаяся тёмная кровь на оперении, трещина на древке…

Лаэль замерла. В глазах мелькнул ужас понимания.

— Это… — прошептала она.

— Та стрела, — сказал я, — которой я достал его убийцу.

Я не стал рассказывать подробностей. Да они и ни к чему были сейчас.

Её пальцы сомкнулись вокруг древка. Взгляд метнулся от стрелы ко мне. На миг исчезли и гордость, и ярость — осталась только голая боль.

— Ты… — начала она, но слова застряли.

Стрела дрогнула в её руке. Бросит? Нет. Оставила. Татуировки опять вспыхнули, губы девушки побелели. Она развернулась так, что коса хлестнула меня по плечу, и почти бегом пошла к выходу.

Это прикосновение её волос пробудило во мне новые воспоминания Эригона.

Мы тогда были почти детьми. Нас подвели друг к другу под сенью Великой Элларии — первого дерева, матери всей рощи. Её ветви, покрытые серебристыми цветами, покачивались так мягко, будто старались не спугнуть само дыхание будущего. Наши отцы стояли рядом с нами, держась ровно, словно воины на церемонии, но я помню, как мой незаметно улыбнулся мне краем губ. Он не умел скрывать радость, когда речь заходила о продолжении рода. Отец Лаэль был строже, будто сам корень Элларии пророс через его сердце, но и в его взгляде теплилось нечто доброе, едва уловимое.

Мать деревьев наклонила к нам ветви — так тогда говорили старшие. На самом деле лёгкий ветер тронул крону, но в то время я верил, что это она сама спустилась, чтобы разглядеть нас поближе. С цветов сорвались крошечные светящиеся семена и, словно искры, опустились нам на плечи. А один лепесток, серебристый по краю, лёг мне на ладонь, словно признавая, что я буду произносить обет не напрасно.

Ещё одно благословение Единого мы получили, когда две белые птицы-квилланы спустились к Лаэль и уселись ей на плечи, покачивая хвостами. Она смеялась тихо, стесняясь внимания, а я, кажется, впервые заметил, как мягко тень ложится на линию её скулы. Роща пела — не словами, а шелестом, похожим на дыхание огромного организма, проснувшегося от долгой дремоты.

И только один неприятный взгляд нарушал ту светлую гармонию. Келир Арваэл стоял в стороне — уже взрослый подросток, с той своей хищной прищуренной усмешкой. Он смотрел на нас так, будто кто-то украл у него то, что он считал своим по праву. В его глазах искрилась зависть. Я тогда не очень понял значения этого взгляда. Сейчас — понимаю слишком хорошо.

Лаэль стояла передо мной, одетая в простую белую накидку, подпоясанную красным поясом — по древнему обычаю родов, хранящих память о рощах. Никаких украшений, только тонкая нить на виске, обозначавшая принадлежность к линии хранителей. Она тогда и не пыталась скрыть дрожь в пальцах.

Я поднял её ладонь и коснулся губами — так велел ритуал.

— Лаэль Аринэль, — сказал старший жрец. Его голос звучал так, будто он старался удержать от распада саму ткань обряда. — Дом Мирэйнов подтверждает древний союз. Дом Аринэлей отвечает согласием. Клятва заключена!

Лаэль посмотрела на меня всё тем же тихим, беззащитным взглядом.

Я выдохнул, чувствуя, как слова сами поднимаются из глубины памяти:

— Я признаю союз и принимаю обет.

Она повторила — тихо, с лёгкой хрипотцой, будто каждая фраза давалась трудно:

— Я признаю союз… и принимаю обет.

Цветы Элларии, лежащие у брачного ковчега, вспыхнули слабым светом. Секунда — и всё угасло. Несколько членов Великого Совета обменялись короткими взглядами, каждый читая на лицах других расчёт, страх, надежду — всё смешанное в одно горькое чувство. И только Келир смотрел тогда так, будто у него действительно только что украли победу.

Я сделал тогда шаг к Лаэль, и она чуть наклонила голову, принимая жест. Тонкая прядь её волос коснулась моего запястья. Внутри что-то странно сжалось, словно обрывок воспоминания наконец встал на своё место. Касание её волос, поцелуй…

Теперь понятно, почему она так себя ведёт.

Она же моя невеста.