Кровь Серебряного Народа

Глава 5

Я проснулся от того, что в нашей «палате» стало непривычно тихо. Странным образом в голове исчезли все звуки: стоны, шёпот, шаги целителей. На уши давила какая-то ненормальная для этого места пауза. Я долго лежал с закрытыми глазами, прислушиваясь, и только потом понял, что голова не болит так, как болела раньше. В черепушке что-то тихо гудело, но она уже не пыталась расколоться надвое. В боку не тянуло при каждом вдохе. Тело как будто перестало быть мешком с костями и снова превратилось во что-то, чем можно пользоваться.

Я открыл глаза — и звуки вновь вернулись, тут же наполнив мою голову ощущением жизни. Надо мной были знакомые переплетения ветвей, подмигивавшие тусклым светом. Дом целителей дышал как живое существо: где-то шевельнулись лианы, где-то хрустнула кора, в глубине зала кто-то тихо застонал и тут же стих.

Что-то тянуло шею. Я нащупал пальцами тонкий стебель лианы, впившейся в кожу под ухом. От неё шёл слабый, сладковатый запах элларийской эссенции.

— Хватит, — пробормотал я сам себе.

Аккуратно поддел лиану ногтем и потянул. Она нехотя вышла, чуть дёрнувшись. В месте прокола кольнуло, и по шее скатилась тёплая капля. Пальцы остались липкими и пахнущими травой.

Я сел. Зал вокруг слегка поплыл, но через пару вздохов всё встало на место. Повязка на лбу тянула кожу, рана еле чувствовалась. Лезть к ней руками не стал — даже стало интересно, а есть в этом мире бактерии и вирусы? Должны быть…

Сосед справа спал, отвернувшись лицом к стене. Слева кто-то вполголоса ругался, не попадая ложкой в рот. Я попытался вспомнить, чем всё закончилось. Голодный обморок Мириэль, потом пришла Лаэль, рыжий хвост, дрожащие пальцы, железный голос. Стрела в моей руке, потом в её, воспоминания о помолвке… Видимо, в этой жидкости, которая текла мне в шею, было ещё какое-то успокоительное или снотворное, потому как отрубился я очень быстро.

Настроения валяться не было — спустил ноги на тёплые корни, обложенные мхом, осторожно встал. Мир снова качнулся, но уже без попытки завалить меня обратно. Сделав пару пробных шагов вдоль ниши, я понял, что ходить могу. Значит, хватит с меня мять бока.

Раненых из моего отряда я нашёл методом «тыка». Просто шёл, заглядывал в каждую нишу, высматривая знакомые лица из остатков гвардии своего рода, которые уцелели и вернулись со мной в город.

Харэн, один из тяжелораненых десятников из гвардии Мирэйнов, лежал у самого входа в зал. Его тащили на носилках всю дорогу рядом со мной, и на привалах, когда он приходил в себя, мне даже удалось с ним как-то перекинуться парой слов. Его донесли живым, в отличие от четверых наших товарищей, которым так не повезло.

В этой части Дома лежали все тяжёлые. Стены зала тут светились слабее, а стоны звучали чаще. У Харэна вся грудь была в бинтах, поверх которых угадывался жёсткий каркас. Из-за поломанных рёбер, куда угодил удар гномьего щита, каждый вдох давался ему с трудом, но глаза были ясными и живыми.

— Господин Эригон, — хрипло сказал он, увидев меня. — Я думал, уже не увидимся.

— Не дождёшься, — я сел на край его лежанки. — Как дышится?

— Будто на грудь посадили гнома, — честно ответил он. — Не самого толстого, но упёртого. Прыгает ещё на мне, стараясь в землю втоптать. — Он усмехнулся, с трудом вдохнув очередной глоток воздуха. — Но уже лучше, чем вчера. Целители говорят, что жить буду.

Он кивнул на миску.

— Кормят, правда, так себе. Но я не жалуюсь: понимаю, что последнее отдают. — Глаза у него стали грустными, и он их слегка прикрыл, чтобы скрыть боль от очередного спазма в груди.

В миске на небольшом столике рядом с лежанкой плавала жидкая каша с кусочками каких-то корней. Я пожал плечами.

— Ешь. Теперь и это — роскошь. А ты мне ещё будешь нужен здоровым и сильным.

Он хотел усмехнуться, но передумал.

— А остальные как? — спросил он уже тише.

— Четверых не донесли, — вздохнул я. — Остальные живы. Сейчас вот хочу как раз пройти и проверить всех, кого смогу.

Харэн закрыл глаза и чуть откинул голову. Плакать об ушедших за кромку своих боевых товарищах воины Митриима не привыкли. Это часть их жизни. Но горечь утраты всё равно отразилась у него на лице.

Я аккуратно, ободряюще похлопал его по плечу и пошёл дальше, разыскивая глазами знакомые черты среди десятков больных.

Люнэр, один из наших разведчиков, который глупо подставился в последнем ночном бою на привале, оказался дальше, у стены. Его я заметил по провалу одеяла. Там, где должна была бы лежать левая нога, ткань лежала на кровати. Я откинул покрывало — культя под повязкой была аккуратной, свежей.

Возле его лежанки валялись остатки иссохших лиан-капельниц, немного непохожие на те, через которые мне вводили элларийскую эссенцию. Я так понял, что в связи со страшным дефицитом она могла всем и не достаться. Тогда почему её вливали мне, а не вот таким более тяжёлым больным? Из-за моего статуса наследника рода? Мажорам тут больше преференций? Впрочем, это не мне решать.

Я вспомнил цветущий вид Лаэль, которая явно сильно не голодала. Выходит, рыжий цвет волос местной элиты даёт им не только право на участие в местном Совете старших родов, но и заметную прибавку к рациону?

Я потрогал рукой свои волосы. Рыжие. Ясно. А ещё — это упоминание того, что отец приходится Лаэль дядей. Выходит, в местной верхушке есть и мои родственники? Потом мои мысли перескочили на излишне эмоциональную реакцию Лаэль на смерть моего отца. Это было странно. Уж не влюблена ли она была в Илидора? Так иногда бывает.

Я оборвал свои размышления об особенностях власти и чувств и присел на край лежанки разведчика.

Он лежал, уставившись в узор коры.

— Люн, — позвал я.

Разведчик повернул голову. Взгляд такой тяжёлый, взрослый — совсем не по его возрасту. А ведь он сильно моложе меня.

— Командир, — спокойно сказал он. Голос с хрипотцой. — Пришли посчитать, сколько от меня осталось?

— Пришёл убедиться, что то, что осталось, ещё с нами, — ответил я. — Как ты?

Он взглядом показал вниз, на пустой край лежанки.

— Говорят, повезло, — сказал он. — Жить буду. Нога… — он замолчал и сглотнул, подбирая слово, — лишняя была, наверное.

Я не стал изображать радостный оптимизм.

— Страшно? — спросил прямо.

Он сжал пальцы в кулак поверх одеяла.

— Я боюсь, что меня оставят тут, — выговорил он наконец. — Скажут: сиди, сторожи стены. А я хотел в отряд не для этого.

— Пока ты дышишь — ты в отряде, — сказал я. — А если кто-то захочет сделать из тебя стражника на стене, то ему сначала придётся поговорить со мной.

Он моргнул, будто не сразу поверил.

— А нога? — спросил он. — Вы правда верите, что можно… что-то придумать?

— Я видел таких, кто на деревянных ногах бегал быстрее двуногих, — соврал я. — Вот поправишься — и сделаем из тебя отличного бегуна. В крайнем случае придумаем другое занятие. Можно руководить обозом, заниматься снабжением. Много навоюют стрелки, если у них не будет еды? Вот то-то же…

Он медленно выдохнул.

— Тогда я не буду отчаиваться. Обещаю, — тихо сказал он.

— Вот этим и займись, — ответил я и тоже похлопал его по плечу. — Всё остальное — потом.

Ещё один наш разведчик, Оруэл, сидел недалеко, почти прямо, прислонившись спиной к стене. Правая рука в лубке до плеча, пальцы выглядывают наружу, опухшие — «сардельки». На коленях лежит миска с той же жидкой кашей, ложка пляшет в его левой руке.

— Осторожно, господин Эригон, — предупредил он, заметив меня. — Тут ложка какая-то дикая. Бешеная, наверное.

Ложка как раз опять выскользнула и плюхнулась обратно в миску.

— Вижу, страшное оружие! — с усмешкой сказал я. — Что говорят про руку?

— Говорят, кость обратно сложили, — поморщился он. — Если не буду дёргаться, то скоро срастётся. Может, даже часть силы вернётся. Только кому нужен лучник, который держит лук словно пьяный?

— Мне нужен, — уверенно, но без лишнего пафоса ответил я. — Будем вместе опять учиться метко стрелять. А то у меня всё ещё в глазах двоится.

Он фыркнул.

— А в городе уже шепчутся, что половина отряда вернулась полумёртвая, скоро будем их хоронить, — сказал он. — И удобно: меньше едоков.

— Пусть сначала сами сходят на перевал и вернутся целыми, — спокойно сказал я. — Тогда и поговорим.

Он посмотрел на меня чуть внимательнее, медленно кивнул.

— Мне нужны все, кто стоял со мной плечом к плечу там, на перевале, и выжил, — я твёрдо посмотрел ему в глаза. — И не слушай тех, кто обвиняет нас в трусости. Я был там. Трусов там не было.

— Тогда буду упражняться, как снимут лубок, назло, — буркнул он и, сделав усилие, дрожащей левой рукой всё-таки поднёс ложку ко рту.

Пока я обходил воинов, Дом продолжал жить своей жизнью. Где-то меняли повязки, где-то кто-то тихо стонал, думая, что его никто не слышит. Кормёжка у всех одинаковая, скудная, но на лицах больше было усталости, чем отчаяния.

Я уже собирался возвращаться к себе, когда в коридоре столкнулся с «утренним обходом». В наш зал шли целители.

Впереди раздавала указания Мириэль, по-прежнему бледная и со стянутыми в узел светлыми волосами. Она двигалась уверенно, хотя выглядела всё такой же хрупкой. В руках держала дощечку для пометок, на поясе — маленькие фляги со всякими эликсирами.

— Этому сменить повязку, — коротко бросила она шагающим рядом ученикам. — Видите, нагнаивается. Здесь подложите ещё мха хонти. Утром должны были привезти его с северной плантации.

Она раздавала распоряжения, и зал оживал. В какой-то момент мы встретились глазами.

— Ну конечно, — громко, на весь зал, произнесла девушка. — И почему я не удивлена?

Она подошла ко мне вплотную и, не спрашивая разрешения, взяла меня за подбородок, повернув голову.

— Лиану сами выдрали? — констатировала она, не ожидая ответа. — Ну разумеется.

Презрения в её голосе по отношению к рыжим мажорам я не уловил, но для неё такое поведение родовитых больных было явно не в новинку. Им же никто не указ — делают что хотят.

Я вот только сделал это вовсе не из-за аристократической спеси: мне нужно было обойти раненых, поддержать их…

Её еле тёплые пальцы осторожно коснулись моей шеи, потом — повязки на лбу. Она сдвинула её.

— Жара нет, — пробормотала. — Ткани затягиваются быстро. Элларийская эссенция помогла. Ну, и наследственность. Ваш отец всегда говорил, что все Мирэйны быстро восстанавливались от ран.

— Отец много чего говорил, — отвернулся я.

Она на миг замерла, потом убрала руку.

— Жрецы Оракула уже начали подготовку к слиянию, — сказала она спокойно. — Они помоют тело, нанесут знаки рода. К закату Илидора перенесут к Усыпальной роще Мирэйнов. Там Совет проведёт обряд прощания.

Я тяжело вздохнул. Вот ещё один сложный квест.

— Меня там ждут, — произнёс я, не спрашивая.

— Да, — ответила она. — Вас там ждут. Но чтобы туда дойти, нужно для начала не упасть здесь. А вы уже ходите по Дому, как в казарме. Раненый!

— Я должен был увидеть своих, — упрямо сказал я.

— Вы это сделали, — отрезала она. — Теперь моя очередь делать то, что я должна. То есть лечить. Дайте мне делать мою работу!

Я хотел возразить, но она опередила:

— И ещё…

Целительница отослала учеников с заданиями и села ко мне на кровать.

— Я должна спросить. Лаэль Аринэль вчера ушла отсюда вся в слезах. Что вы ей сказали?

— То, что она бы и так узнала, — ответил я. — Что обоз мы потеряли. Как умер отец. И… я отдал ей стрелу. Ту самую, которой отомстил за него.

Мириэль вздохнула.

— Она и без того держится на одном упрямстве, — сказала она. — На ней после смерти отца теперь висят все рощи. В городе и окрестностях. А тут ещё смерть свёкра… Её, конечно, кормят лучше, чем остальных, но и ответственность выше. Ей сейчас очень тяжело. Постарайтесь не ссориться с ней… У нас и так мало тех, кто ещё может и хочет заботиться о нашем будущем.

Я кивнул. Но сам факт того, что явно голодная целительница решила заступиться передо мной за эту рыжую, меня сильно впечатлил. Лаэль думает о будущем? Эта зазнайка?

— А вы? — спросил я. — Вас кто кормит? Вы вчера падали от голода.

Девушка чуть смутилась, но тут же спрятала это за привычной сухостью.

— Целитель ест после всех, — сказала она. — Моя мать Тэнна так жила, так и умерла. Я… стараюсь быть не хуже. Пока в Доме есть лежащие, у меня есть работа. Сон и еда — всё потом.

— Мой отец умер в бою, ваша мать — от голода, на своём посту, — тихо сказал я. — Кажется, у нас много общего…

— Что же это?

— Ответственные родственники.

Целительница покачала головой, вздохнула:

— Ладно, мне надо закончить обход.

— Договорились, — ответил я. — Но я должен быть на похоронах отца. В любом случае я туда пойду.

Она кивнула и встала:

— А теперь давайте вернём лиану на место.

К закату в Доме целителей стало совсем тихо.

Свет в стенах и потолке померк, словно растения устали его поддерживать. В коридорах притихли стоны, слышалось только редкое покашливание больных да шаги врачей.

Я лежал, уставившись в блеклые прожилки на потолке, пока наконец не понял: если сейчас не встану, то потом уже и не смогу. Не физически — так морально. Надо заканчивать с этой шизофренией, воспоминаниями от Эригона, который, похоже, погиб там, на перевале.

Я сел и прислушался к себе. Голова вроде не болит, рана на лбу не дёргает. Я опять вытащил лиану из шеи, откинул одеяло, опустил ноги на корни. Пол оказался тёплым и чуть шевелящимся. Вдох, выдох. Ноги слушаются. Значит, я иду. Надел штаны, рубаху. Разобрался с портянками и сапогами. Надо бы всё постирать, да и самому помыться. Ученики целителей обтирали раненых какой-то странно пахнущей жидкостью — похоже, дезинфицирующей, — но до меня ещё ход не дошёл.

У выхода меня перехватил ученик — тот самый, что приходил с Мириэль.

— Господин Эригон… — в руках он держал тонкую зелёную веточку с увядшими листиками. — Пережёвывайте по дороге, — смущённо сказал он. — От головокружения.

Я кивнул, поблагодарил. Вышел из Дома и сразу окунулся в вечернюю суету города. Мимо в одном направлении шла толпа эльфов. В неё вливались и некоторые раненые. Я увидел пару лучников из отряда, что ковыляли на костылях.

На головах у почти всех были траурные косы. Тонкие, тугие, заплетённые у виска или вдоль шеи, с вплетённой белой ленточкой. Пока мы шли, я попытался изобразить нечто подобное, но не преуспел. Ухаживать за волосами пока так и не научился.

Я встретился взглядом с какой-то немолодой эльфийкой — кожа на лице тонкая, почти прозрачная, скулы острые. Она посмотрела на мои волосы, на перевязанный лоб, на плащ с пятнами засохшей крови и молча подала белую ленточку. Я её вплёл, как сумел.

Город в лучах закатного Стяга выглядел как-то иначе.

Плесень, чёрная и матовая, как сгоревшая ткань, расползалась пятнами по низу стволов, по корням, по мосткам.

Её обходили стороной, словно она могла укусить. Некоторые переходы были просто перекрыты. Тёмные двери затянуты лианами, из-под которых тянуло сладковатым смрадом.

На одной из боковых улиц я впервые увидел их.

Бригаду сборщиков.

Семеро эльфов в одинаковых тёмных накидках двигались почти беззвучно, как тени. На лицах у всех — чёрные повязки, закрывающие рот и нос. Повязки явно были не просто тряпкой: ткань пропитана чем-то, от чего шёл резкий запах трав. В руках — широкие носилки, грубо сплетённые из тонких стволов. На носилках лежало два тела. Худые как палки. Рёбра проступают через ткань, лица заострённые, щёки впали, глаза закрыты. У одной эльфийки почти выпали все волосы, рот раскрыт в страшном оскале.

Не воины.

Обычные горожане.

Один из сборщиков остановился, опустился на колени рядом с фигурой, полулежащей у стены. Эльф средних лет, смотрит в одну точку, губы потрескались. Живой или уже нет? Сборщик приложил два пальца к шее, задержался на миг. Потом молча покачал головой другим — и уже другие руки бережно подняли тело, уложили на носилки, как спящего ребёнка.

Толпа чуть отхлынула, давая им дорогу. Никто не вскрикнул, не заплакал. Все почти равнодушно на это всё смотрели. И никто не спрашивал, куда относят этих мёртвых. Ответ был и так понятен — к деревьям-усыпальницам.

Я поймал себя на том, что зажал веточку между зубами так сильно, что чуть не перекусил её пополам. Трава была горькой и чуть мятной, в голове действительно стало яснее.

Чем ближе к родовой роще Мирэйнов, тем плотнее становилась толпа. Поток эльфов тянулся вниз по улице, а потом снова вверх — в сторону монолитного, по-своему ещё живого массива деревьев, выросших на отдельном, чуть приподнятом плато.

Корни там сплетались гуще, образуя что-то вроде естественного вала. Над ним поднимались сквозные, кольцеобразные стволы — как рёбра огромного существа.

Между ними я видел знакомый серо-зелёный отлив коры. Усыпальная роща нашего рода.

Где-то внутри неё меня уже ждали.