Кремлевский кудесник

Глава 9

Мы молча ехали вдвоем с генералом в служебной «Волге» по вечерним улицам города. Вообще-то, у Яковлева имелся личный водитель, но мой шеф, похоже, любил самостоятельно порулить. Вон с каким удовольствием он несётся по широкому проспекту, явно превышая установленную скорость. Но кто в СССР решится остановить служебный автомобиль КГБ и оштрафовать целого генерал-майора?

Эдуард Николаевич, погруженный в свои мысли, лишь пару раз бросил на меня быстрые оценивающие взгляды. Я же уставился в окно, пытаясь хоть что-то узнать в мелькающих за стеклом «пейзажах». Но, то ли в этом районе я редко бывал в своем времени, то ли настроение у меня было ниже плинтуса, я не узнавал ничего.

Это была для меня полностью чужая Москва. Хотя, не скрою, она мне всё больше и больше нравилась. Но всё происходящее сейчас со мной казалось каким-то бредом и галлюцинацией. Может быть, я до сих пор в той чугунной ванне? А мой мозг, лишенный привычных чувств и сигналов, сгенерировал эти образы прошлого? Но точно я этого не знаю, поэтому буду исходить из того, что вокруг меня настоящая реальность. Ну, чтобы окончательно чердаком не двинуться.

НИИ встретил нас глухой, безлюдной тишиной. Длинные коридоры были погружены в полумрак, освещенные лишь редкими дежурными светильниками. Гулкое эхо наших шагов разносилось под высокими потолками, нарушая царящую здесь первобытную тишину. Надо же, а мне отчего-то казалось, что в таком вот научном заведении должны работать чуть ли не круглосуточно. Но в СССР, похоже, нормальный рабочий распорядок — это основа основ.

Дежурный на вахте, узнав Яковлева, мгновенно нас пропустил через вертушку, не спрашивая пропуск.

— Надолго, Эдуард Николаевич? — поинтересовался он у шефа. — Что-то в последнее время вы допоздна задерживаетесь… — Вахтер был постарше, чем предыдущий экземпляр институтского Цербера, что распекал меня с утра — такой боевой дедок, в слегка мятом пиджаке, на котором гордо красовались орденские планки.

Но кроме этого меня удивляло, что в этом НИИ не стоят на вертушке сотрудники КГБ, раз уж все здесь — от начальника, до самого распоследнего лаборанта имели звания. Однако, основательно пораздумав и вспомнив, что этот научный сегмент КГБ прикрывался ширмой «Всесоюзного НИИ комплексных проблем», решил, что и старики на вахте — тоже своеобразная ширма.

— Работы много, Кузьмич, — крепко пожав руку старику, произнёс генерал-майор. — Сегодня, наверное, попробую пораньше вырваться. Наверное, через часок…

— А ты, Родька, — прищурив один глаз, ехидно произнёс дед, — небось опять усю ночь чё-нить испытывать будешь? — И старик протянул мне свою сухую, но крепкую ладонь.

А вот это отличная информация! Если я сегодня не уйду домой, никто ничего не заподозрит. Похоже, Гордеев очень часто зависал на ночь в своей подвальной лаборатории. А идти мне и так, и так некуда. Мало того, что я не помню, так еще и не хотелось бы сейчас встречаться с родными этого тела.

Вот родители его меня точно раскусят. А вдруг он еще и женат? И дети есть? Ну, вообще-то, если этот Родион Гордеев — дед Руслана, то у него точно должен быть сын. Может быть, и дочь, но скорее всего — сын, ведь у него фамилия тоже Гордеев. Хотя он мог и поменять, взять девичью фамилию матери…

Черт! Да о чём я сейчас только думаю?

— Вот что, Гордеев, — произнес Яковлев, когда мы прошли сквозь вертушку, — ты иди за своими ключами, а потом сразу домой, отдыхать! Ты уже на моль похож и ноги еле волочишь! И это не обсуждается!

— Слушаюсь, Эдуард Николаевич! — Послушно кивнул я, хотя выполнять это распоряжение совсем не собирался.

— Вот и договорились! — Генерал-майор коротко кивнул в ответ и, развернувшись, бодро зашагал в сторону своего кабинета. Его твердые, размеренные шаги постепенно затихли в глубине коридора.

Я же, наоборот, действительно чувствовал жуткий упадок сил. И голова опять начала побаливать. Скорее бы оказаться в тишине и одиночестве, и всё обдумать. Выработать хоть какую-то тактику на первое время. Я почти побежал по знакомому коридору к спуску в подвальное помещение.

Дверь оказалась закрыта, но в кармане штанов у меня обнаружилась связка ключей, один из которых подошел к двери. Похоже, что на этой связке есть и ключи от моей квартиры… Или где там живет Родион Гордеев? Хорошо, что Яковлев этого не заметил. Злить начальство такого ранга не стоит.

Да и нормальный он мужик, это генерал-майор. Не хотелось бы оставлять Родиона с ним в контрах, если моё сознание вернётся назад в будущее. При воспоминании о собственном парализованном теле сердце у меня защемило. Ведь быть молодым (а Родиону на данный момент явно нет и тридцати) и здоровым так замечательно. И вообще, что же здесь случилось, что я занял это тело?

В общем, я решил пока не думать о печальном, крутанул ключ, рука потянула за ручку… и замерла. Из-за двери доносились приглушенные звуки музыки. Какой-то забойный хит 70-х. Я прислушался к знакомой мелодии и англоязычным словам:

'Gimme, gimme, gimme, a man after midnight,

Won’t somebody help me chase the shadows away?' https://www.youtube.com/watch?v=XEjLoHdbVeE

Твою ж маму — это же «АBBA»! Реально хит! Я не помнил точно, когда там должна была выйти эта песня, но по срокам все примерно сходилось[1]. Но настроение у меня понизилось — значит, не все ушли домой… Вот же св… редиска — нехороший человек!

Я распахнул дверь и вошел внутрь, после чего вновь запер лабораторию на замок. В подвальном помещении, как и во всем институте, было полутемно.

Горела лишь пара светильников, размещенных над стойкой с магнитофонами, отбрасывая причудливые тени на стены, увешанные схемами и графиками. Все имеющиеся в лаборатории магнитофоны — три бобинника и пара кассетников, были включены на запись, и вполне себе бодро записывали свежий заграничный хит.

За столом, расположенным возле стойки, ритмично постукивая пальцами по столу и отбивая ногой ритм в такт забойной музыке, сидел тот самый долговязый «лаборант», который утром помог мне выбраться из этой грёбаной чугунной ванны. На его голове были надеты наушники — он так и не услышал, как я вошел, пока я легонько не хлопнул его по плечу.

Он вздрогнул, затем резко обернулся. Увидев меня, его и без того вытянутое лицо еще больше вытянулось. Он рванулся, скидывая наушники, и они с глухим стуком шлепнулись на стол.

— Родион… Константинович! — нервно произнёс он. — Я… я просто тестировал аппаратуру после профилактики! — залепетал он, пытаясь сразу всеми руками выключить магнитофоны. Песня шведской группы «АBBA» резко оборвалась, оставив в подвале гробовую звенящую тишину.

Я молча смотрел на «лаборанта», чтобы основательно проникнуться возникшими обстоятельствами. Так-то я прекрасно понимал, чем он здесь занимался. А занимался он ничем иным, как тиражированием заграничного хита, используя ведомственную аппаратуру НИИ. Я его не осуждал совершенно, но вот лицо Родиона Гордеева должно было выражать нечто иное.

Пока мы ездили на задание, я успел изучить свой пропуск, и знал, что являюсь главным научным сотрудником, отвечающим за эту лабораторию. Одним словом, я здесь начальник, поэтому и реагировать должен соответствующим образом.

— Тестировал, значит? — медленно произнёс я, делая ударение на каждом слове и с холодной усмешкой оглядывая стойку с аппаратурой. — На полную громкость? А ничего другого не придумал, как врубить на полную катушку песню на иностранном языке? Ты не понимаешь, где ты находишься?

Мой взгляд упал на стол, где помимо катушек с магнитной плёнкой, обнаружился и пропуск этого деятеля. Я узнал его по фотографии и быстро прочёл, что там было написано: младший научный сотрудник отделения «Экспериментальной физиологии» Лев Семёнович Дынников. Ну, теперь я его хоть по имени смогу назвать.

— А? Что скажешь, Лёва? Ты же сотрудник новой экспериментальной лаборатории секретного НИИ КаГэБэ? Да что там — ты сам при погонах! Ты не понимаешь, что таким песням здесь не место? Совсем не понимаешь? Ты же не только себя, ты же всех нас можешь под монастырь подвести!

Лаборант окончательно скис и побледнел. Он понял, что его тупое оправдание не прокатило. Я увидел, как его глаза метнулись к заряженным магнитофонам.

— Ты же не тестируешь аппаратуру, Лева, — тихо сказал я, подходя ближе и беря в руки одну из только что записанных кассет. — Ты тиражируешь. На казенной аппаратуре. Или я не прав?

— Я… я… я… — заикаясь начал Дынников, но в итоге так ничего и не произнёс.

— Знаешь, что Лёва, — продолжил я, глядя куда-то мимо него, в глубь полутемного подвала, — генерал-майор Яковлев сейчас на месте. Решает какие-то вопросы. Думаю, что и кадровые, наверное, он сможет решить… — Я не повышал голос, но мой намек был понятен и прозрачен.

Имя и звание начальника института подействовали на Лёву сильнее любой прямой угрозы. Лаборант схватился за край стола, будто боясь упасть.

— Родион Константинович, родной, да я больше никогда! Мамой клянусь! — Прорвало, наконец Дынникова. — Это же всё… Это смежники из радиоразведки поделились! Они чистейшую запись прямо с загранэфира сняли… Похвастались, а я себе попросил…

— Ну, попросил — ладно, слушай на здоровье. Только дома. А это ты как объяснишь? — И обвел руками стойку с оборудованием, заряженным на запись.

— Я… я… я… — Опять заблеял Лёва.

— Ну? — подстегнул я его, грозно сведя брови на переносице.

— Я просто подумал… — Он замолчал, а потом безнадежно махнул рукой. — Я поиздержался в этом месяце немного. Решил, раз запись свежая… Ну, ни у кого такой еще нет… Можно немного подзаработать… Есть у меня знакомые ребята, кто музыкой занимается… Глупость, сам понимаю! Бес попутал, Родион… Константинович…

Он смотрел на меня глазами загнанного зверька, полностью признавая свое поражение. В его искреннем испуге и глупой, рискованной авантюре не было ничего от врага или идейного диссидента. Был просто советский парень, которому вечно на всё не хватало: на джинсы, на дефицитные книги, просто на то, чтобы красиво сводить девушку в ресторан.

И я-то это прекрасно понимал. Как понимал и то в каком времени и в каком месте сейчас нахожусь. А мне сейчас никакие залёты, даже по самым малейшим поводам не нужны. Ведь меня мгновенно раскусят, принимая во внимание, что я в КГБ.

Я тяжело вздохнул, сделав суровое лицо.

— Лёв, я тебя понимаю, но чтобы к утру всё это исчезло. И плёнки, и кассеты. И чтобы я больше никогда ничего подобного здесь не видел! Иначе, разговор будет гораздо короче и без всяких намеков. Ясно?

— Ясно! Сейчас же всё уберу! — Он буквально выдохнул с облегчением и кинулся выключать аппаратуру, смахивая пленки и кассеты в картонную коробку, стоявшую рядом.

Я отвернулся и пошел в глубь лаборатории — я увидел там еще стол со стульями. Голова раскалывалась ещё сильнее. Ноги подрагивали… Да что там ноги — меня всего начало подтряхивать, как будто у меня стремительно поднималась температура.

Я сделал еще несколько шагов по направлению к столу, надеясь присесть и отдышаться, но мир внезапно завертелся в вихре. Твердая опора ушла из-под ног с пугающей стремительностью, и я со всего размаха грузно рухнул на бетонный пол, услышав глухой удар собственного тела.

— Родион! — Тут же раздался испуганный вскрик Дынникова.

Я услышал, как он бросился ко мне, оттолкнув на ходу в сторону ту самую коробку с магнитной плёнкой. Его лицо, еще секунду назад бледное от страха, теперь исказилось неподдельной тревогой. Он опустился на колени рядом и заглянул мне в лицо.

— Что с тобой, Родион? — Его голос дрожал. Он робко тронул мою руку и тут же отдернул свою, будто обжегся. — Да ты весь горишь! Как в огне!

Сознание плыло, но я смог уловить панические нотки в его голосе. Он попытался меня поднять, но получалось это плохо. Он вскочил, отбежал на пару шагов, словно решил бежать за помощью, затем так же стремительно вернулся ко мне. Его испуганный лепет доносился словно сквозь толщу воды:

— Что делать? Что делать… Каталка! — вдруг выдохнул он и рванул прочь.

Я смутно слышал его удаляющиеся быстрые шаги, сливающиеся с гулом в моих ушах. Через какое-то время, показавшееся вечностью, он вкатил в подвал неуклюжую металлическую медицинскую каталку на громыхающих колесах. Задыхаясь, он попытался загрузить на нее мою обмякшую и непослушную тушу.

Это было нелегко — Дынников, не отличался богатырским сложением. Но он упорно пыхтел, напрягаясь из последних сил. Я, как мог, старался ему в этом помочь. Наконец, с огромным трудом и совместными усилиями, меня удалось погрузить на это средство передвижения.

Он с силой толкнул каталку, и мы понеслись по длинному подвалу института. Только вот куда он меня катит? Оказалось, в лаборатории имелся свой медблок — небольшая комната, пропахшая медицинским спиртом и лекарствами.

— У тебя жар, Родион, — выдохнул запыхавшийся Дынников и сунул мне под мышку холодный наконечник термометра.

А затем Лев беспокойно заметался рядом, не в силах усидеть на месте. Через несколько минут он вынул термометр, поднес его к свету и резко замер. Его лицо изумлённо вытянулось.

— Сорок и одна десятая… — свистящим шёпотом произнёс он. — И продолжает стремительно ползти вверх…

— Жаропонижающее… есть? — с трудом вытолкнул я. Мне становилось всё хуже и хуже, и я боялся, что скоро потеряю сознание от такой температуры. — В инъекциях…

— Анальгин есть — метамизол натрия в инъекциях для быстрого эффекта, — тут же ответил Дынников, — а также препараты на основе Ацетилсалициловой кислоты — Аспирин…

— Коли, Лёва… Коли быстрей…

— Я туда еще димедрол с папаверином добавлю, — заявил Лёв, наблюдая за моими подергивающимися конечностями, — для усиления эффекта и снятия спазмов… Уж слишком высокая температура тела…

Я лишь кивнул, уже не в силах вымолвить ни слова. Дынников, забыв о всякой субординации и своем недавнем испуге, превратился в сосредоточенного и ловкого медика. Он отложил термометр в сторону и одним движением ловко вскрыл ампулу анальгина. Я наблюдал, как он набрал раствор в шприц с умением, неожиданным для лаборанта-физиолога.

— Хорошо, что на крысах подопытных натренировался, — будто угадав мой вопрос, пробормотал он, перетягивая мой бицепс жгутом.

Резкий болезненный укол (видно, что с людьми он нечасто работает) и холодная волна раствора, расползающаяся по вене на фоне всепоглощающего жара. Но вскоре стало ясно, что и этого недостаточно. Температура, словно разъяренный зверь, лишь на мгновение отступила, чтобы с новой силой обрушиться на меня снова.

Термометр, который Лев, не успокоившись, совал мне под мышку снова и снова, показывал уже сорок один и одну десятую. Мир вокруг окончательно расплылся в мареве, звуки доносились приглушенно, сквозь вату. Я видел, как Дынников, побледнев еще больше, схватился за голову.

— Надо в «Скорую»…

— Не успеет… — прохрипел я, чувствуя, как полыхаю огнём. — Коли ещё!

— Нельзя! Я и так тебе максимальную дозу ввёл! И скорая действительно ничем не поможет! Родион… Родя… держись! — Его голос звучал уже совершенно отчаянно.

И тут в моем перегретом, отчаянно ищущем спасения мозгу, мелькнула обрывочная мысль.

— Надо… попробовать… о-хла-дить… — я выдохнул, почти не надеясь, что он меня поймёт. — Фи-зи-чес-ки…

Мгновенная пауза, и лицо Льва озарилось пониманием.

— Точно! — почти воодушевленно воскликнул он. — Лёд и вода! Холодная вода! Ты гений, Родион!

Он рванул ко мне с места, опрокидывая на ходу стул. Через мгновение он уже катил каталку с моим бесчувственным телом по коридору, бормоча под нос:

— Из камеры депривации раствор сегодня не слили… Он холодный должен быть… И льда у нас полная морозилка, готовились к опытам по морозоустойчивости!

Мы влетели в соседнее помещение, где стояла так самая уродливая чугунная ванна, похожая на танк. Дынников, не мешкая, подкатил каталку к борту, и аккуратно спустил через него мои ноги. Потом, ухватив меня подмышки, он умудрился осторожно (мне до сих пор не понятно, как он со всем этим справился) опустить меня в охлаждённый солевой раствор прямо в одежде.

Шок от холода был настолько сильным, что я на секунду очнулся. Ледяные струи, хотя раствор должен был быть комнатной температуры, заливались за воротник и пропитали одежду, леденяще обжигая кожу. Это было невыносимо и блаженно одновременно.

Я не видел, что там делает Дынников, но по топоту, свисту и громыханию металлических колес каталки, он куда-то умчался. Он появился через несколько минут и, не церемонясь, принялся засыпать в ванну колотые куски льда, с грохотом вываливая их из ведра.

— Держись, Родион! — кричал он, слегка ошалев от своих действий. — Щас мы твою температуру победим! Щас!

Температура, казалось, даже завыла от такой неожиданной ледяной атаки и отступила. Сорок один и три… сорок и девять… Я чувствовал, как жар сдает позиции, а моё сознание уплывает, но теперь уже не в раскаленную пустоту, а в темную, холодную и такую желанную бездну.

[1] На самом деле песня группы «Абба» «Gimme! Gimme! Gimme!» была записана 30 августа 1979 года и выпущена синглом 02 октября того же года. Поэтому она никак не могла звучать в это время в СССР. Но, временной разрыв совсем маленький, и мне так захотелось — считайте это авторским произволом)))