Кремлевский кудесник

Глава 18

Моё сердце на мгновение замерло. Я смотрел на учёного, подсознательно ожидая увидеть признаки безумия, но в его глазах не было сумасшедшего блеска. Был лишь холодный и отточенный до бритвенной остроты практицизм.

— Профессор, вы это серьёзно? — едва сумел выдавить я.

— Абсолютно, Родион Константинович! — Старик отложил пилу и провел рукой по холодной шее трупа, словно примерялся, как половчее снести ему голову. — Как бы сказал мой одесский коллега, с которым мы не виделись с далекого сорокового года: ви-таки хотите спасти детей, или устроить воскрешение этому негодяю в полный рост? А? Молчите? — Эраст Ипполитович дольно хлопнул в ладоши. — Нам не нужен его кишечник, его печень или его ноги-руки. Нам нужен всего лишь один-единственный орган — его мозг. Тот самый сейф, в котором хранится информация к местонахождению ваших пропавших детей. И вот к этому сейфу-то мы и должны подобрать ключик.

Профессор снова зашагал вокруг стола, энергично жестикулируя. Он словно читал мне лекцию.

— Моя «искра», — продолжал вещать он на ходу, — тот самый «катализатор», о котором я говорил — он, увы, не волшебный эликсир, а высококонцентрированная смесь из химических и активных биологических препаратов. Её энергии должно хватить, чтобы «раскачать» один-единственный орган, даже в таком жалком состоянии. Но её категорически не хватит на весь организм! Запустить сердце, легкие, печень… это как пытаться отопить зимой огромный дворец, сжигая в камине одну единственную охапку хвороста. Бессмысленно, не правда ли? — Вновь прибег он к аллегории. — Однако, если мы перенесём этот хворост в одну, пусть и небольшую, но плотно закрытую комнату — мы сможем добиться цели!

Я начал понимать его задумку. Мысль была чудовищной, но в ней была леденящая душу логика.

— Вы предлагаете… изолировать мозг? И подключить его отдельно от всего остального?

— Именно! — воскликнул Разуваев, вновь обращая свой взор на тело. — Мы не будем тратить драгоценную энергию на оживление мёртвой плоти. Мы сконцентрируем весь импульс моего катализатора и электрооборудования лишь на одном объекте — голове этого типа, которую мы отделим от остального тела!

Я открыл было рот, чтобы уточнить один нюанс — почему не заняться только мозгом, ведь для его оживления понадобиться еще меньше ресурсов, но старик понял меня с полуслова, даром что в психушке провёл столько лет.

— Вынимать мозг из черепной коробки я бы не советовал, — пояснил он. — Одно неверное движение — дрогнет рука, мозг повредится, и данные могут пропасть безвозвратно! Мы подключим отрезанную голову к системе искусственного кровообращения — аппарат, я вижу, у вас имеется. Затем насытим его вены и артерии моим составом, и пропустим специально смодулированный электрический ток. И будем надеяться, что наша попытка запустить нейронную активность на минимально возможном уровне будет удачной. Причем, этот уровень активности должен быть таким, чтобы вы смогли считать необходимую информацию. Это наша единственная возможность!

Он умолк, и в подвале воцарилась тишина, нарушаемая лишь навязчивым гудением холодильника и аппаратуры. Я смотрел на бледное, восковое лицо покойника, на профиль профессора, подсвеченный резким светом лампы, и понимал, что он, несомненно прав. Это сработает… Или, по крайней мере, имеет все шансы на успех.

— Хорошо, — я согласно кивнул, — давайте… сделаем это.

Профессор, чьи глаза вспыхнули азартом ученого, которого десятилетиями не подпускали к науке, вновь схватил пилу.

— Вот и славно! — возбуждённо воскликнул он. — Держите голову, Родион Константинович, пока я её отчекрыжу!

Он взмахнул инструментом, который блеснул в свете ламп, холодная острая сталь коснулась кожи на шее трупа. Черт побери! Он всё-таки не в ладах с головой! Кто же так отнимает голову? Я метнулся к мертвому телу, чтобы перехватить руку Разуваеву, но профессор остановился сам, а затем звонко и весело рассмеялся:

— Родион Константинович! Дорогой! Простите великодушно — это я так пошутил! Ну, не смог удержаться! Видели бы вы своё лицо… А глаза…

— Ну, и шуточки у вас, Эраст Ипполитович… — недовольно проворчал я, хотя обиженным я себя совершенно не чувствовал.

— Это вы просто настоящих шуточек не видели, — довольно прищурив один глаз, проворчал старик. — Помнит жду.ся, мои студенты еще не так развлекались с «наглядным материалом». Конечно, — он положил пилу обратно на стол, — мы не начнём, пока всё не будет готово. Да и помощники ваши нам не помешают. А сейчас, если можно, чайку бы глоточек, — попросил старик. — А то у меня от этих сладких батончиков сахар, похоже, подскочил…

— Конечно, Эраст Ипполитович! Сейчас устроим!

Я потащил профессора на нашу импровизированную кухню. Пока закипал чайник, я поинтересовался у старика:

— А скажите, профессор, как вам в голову пришла идея «Лазаря»? Просто интересно, что же такое могло вас на это подвигнуть?

— Меня? — печально усмехнулся Разуваев. — Вся эта история с проектом «Лазарь» началась еще в 23-ем году, когда болезнь одного очень известного на весь мир лица начала стремительно прогрессировать. Я тогда к этому проекту не имел никакого отношения — был слишком юн и необразован в должной степени…

— Постойте, Эраст Ипполитович, не хотите ли вы сказать, что объектом «Лазаря» должен был стать он…

— Да-да, именно он, — вновь добродушно улыбнулся старик. — Мне-то уже всё равно, и я могу называть вещи своими именами. Объектом исследований с самого начала являлся Владимир Ильич Ульянов-Ленин. И вся эта суета с мавзолеем, с нетленными мощами и сохранённым «в баночке» мозгом почившего Ильича была проведена лишь с одной целью — рано или поздно вернуть вождя в строй.

— Охренеть… — поражённо прошептал я. — Извините, Эраст Ипполитович за мой французский.

— Ах, оставьте, молодой человек, — отмахнулся старик, — в том учреждении, где я имел счастье прозябать последние два десятка лет, такие выражения считались «высоким штилем». В это проект я попал гораздо позже — где-то в начале тридцатых, являясь лучшим студентом на кафедре биохимии 2-го Московского медицинского института, которой руководил Борис Ильич Збарский.

— Это который и бальзамировал тело Ленина?

— Да, — согласно кивнул старик. — Именно Збарский и обратил на меня внимание — я был весьма перспективным студентом, — не без гордости произнёс профессор, с наслаждением вдыхая пар от стакана с чаем, который я поставил перед ним. — Он искал не просто талантливых биохимиков, а людей с… скажем так, нестандартным мышлением. Людей, для которых смерть — не догма, а всего лишь сложная биохимическая задача, требующая решения.

Он умолк, а его взгляд как будто устремился в прошлое, пронзая толщу десятилетий.

— Меня привлекли к работе в специальной лаборатории при Мавзолее. Наш отдел среди посвященных в эту тайну носил кодовое название «Лазарь». В честь Лазаря из Вифании, которого согласно Евангелию от Иоанна Иисус Христос воскресил через четыре дня после смерти, — пояснил профессор. — Слышали о таком, мой юный друг? Или вы, как и большинство молодёжи в СССР, принадлежите к «воинствующим» атеистам?

— Слышал, Эраст Ипполитович. Доводилось Библию читать.

— Вот и отлично! — по-отечески похвалил меня старик. — Любая информация важна, а порой даже самая бредовая. К тому же, примите во внимает срок, после которого Иисусу удалось воскресить мертвеца.

— Четыре дня?

— Да. И это куда больше наших полутора суток! — заострил мое внимание на этом моменте профессор. — Если это удалось Иисусу, почему не получится у нас?

— Так он же мессия, — пожал я плечами. — Сын Божий, да и сам Бог.

— А мы ли не созданы по образу Его и подобию? — возразил на этот довод Разуваев. — Так вот, в этой лаборатории, — продолжил старик свой рассказ, — нашей задачей была не просто консервация тканей. Нет. Консервация и сохранение тканей была лишь малой долей, самой вершиной айсберга того, что мы на самом деле исследовали.

— Неужели вы и вправду надеялись воскресить Ильича? — Мне, все-таки, было сложно в это поверить.

— Мы изучали возможности реанимации клеток, пытались найти способ запустить процесс регенерации в нейронах, сохранивших свою структуру. Мы делали то, о чем боялись даже подумать ортодоксальные медики.

Разуваев сделал глоток чая, и его рука, державшая стакан, слегка дрожала — то ли от волнения, то ли от возраста.

— Представьте себе, мой юный друг, царящую атмосферу: глубочайшая секретность, колоссальное давление «сверху», постоянный страх перед НКВД. Каждый наш шаг, каждая пометка в лабораторном журнале скрупулёзно проверялись нашими товарищами из органов. А курировал нас спецотдел НКВД под руководством небезызвестного комиссара Бокия, Глеба Ивановича…

— Когда я знакомился с архивными документами, многие из них были завизированы именно им, — припомнил я.

— Тот еще был деятель, — поморщился старик. — До революции Бокий успел сделать карьеру налётчика-рецидивиста. За 15-ть лет 12-ть раз представал перед судом, в том числе и за убийства. Но всякий раз каким-то чудом ему либо удавалось бежать, либо его оправдывали и освобождали. Вот с кем приходилось работать…

Старик вновь шумно отхлебнул чая и смел с губ чаинки тыльной стороной ладони.

— Мы и так работали на грани возможного. И нам кое-что удавалось. Оживлялись клетки кожи, мышечной ткани… Но мозг… Мозг был крепостью, которую нам никак не удавалось взять. Мы научились сохранять его в идеальном состоянии десятилетиями, но обратный процесс… Мы так и не сумели…

— Что же пошло не так? — не удержался я от вопроса.

— Люди, Родион Константинович, всё испортили люди, — горько усмехнулся старик. — В конце 30-х началась великая чистка. Пришел черед и нашей лаборатории. Кого-то объявили «вредителями», кого-то — «шпионами». А в 37-ом расстреляли и самого Бокия. Збарского, к счастью, не тронули — его авторитет и близость к верхам спасли. Но наш маленький, сугубо научный кружок «смелых умов» разогнали. А я… — Он тяжело вздохнул. — На добрый десяток лет оказался не у дел. Ну, и война…

— Но «Лазарь»… проект ведь не закрыли? — наконец спросил я. — Иначе, как вы опять оказались в составе его разработчиков?

— О, нет! — глаза профессора снова вспыхнули. — Его просто заморозили. Но я продолжал, так сказать, в частном порядке. Следил за зарубежными публикациями по схожей тематике через знакомых, рискуя выписывал иностранные журналы. Наука ведь всё это время не стояла на месте: появились новые данные о природе нервного импульса… И я понял, что мой старый метод, от которого отказались как от слишком рискованного, был верным! Нужно было только доработать технологию… Только вот лаборатории, где это можно было сделать, у меня не было.

— А дальше? — меня уже разбирал неслабый интерес, и я должен был дослушать эту историю до конца.

— В сорок шестом меня вновь разыскал Борис Ильич, и исследования продолжились с новой силой — на этот раз подразумевалось «воскрешение» товарища Сталина. Об этом никто не говорил, но эта мысль витала в воздухе. Отец народов весьма постарел и основательно подорвал здоровье во время войны. Это были самые плодотворные годы, когда мы практически вплотную подошли к разгадке одной из основных тайн природы — почему люди не бессмертны, как боги?

— И вновь вам что-то помешало?

— Всё, что вы прочли в изъятом у меня архиве, относится именно к этому периоду. Збарского арестовали в 52-ом, вменили какую-то ерунду. Фактически же это было сделано в рамках преследования евреев под видом дела «врачей-убийц». Ведь на самом деле он не Борис Ильич, а Бер Элиевич Збарский. А потом арестовали его жену.

— Теперь понимаю…

— Да что вы можете в этом понимать, молодой человек! — Сокрушенно взмахнул рукой Разуваев. — Его выпустили после смерти Сталина в декабре 53-го. Он прожил недолго — всего несколько месяцев. А в пятьдесят шестом пришли за мной — воскресшие вожди новому руководству страны Советов были не нужны. Меня объявили сумасшедшим, и продержали в психушке до сегодняшнего дня. Если бы не вы, Родион Константинович, я там бы помер.

Я молчал, пораженный его рассказом. Этот сумасбродный старик, шутящий с пилой над трупом, оказался одним из тех самых — трагических деятелей отечественной науки — непризнанным гением, безжалостно сокрушенным механическим молотом истории.

Эраст Ипполитович допил свой чай и резко поставил стакан на стол, звякнув по стеклу металлической ложечкой.

— Достаточно воспоминаний, Родион Константинович, — решительно заявил он. — Наши помощники, я слышу, уже на подходе. — Пора приниматься за дело.

Я тоже услышал, как открывается входная дверь в лабораторию. Она скрипнула, пропуская Лёвин сутулый силуэт, за которым ковылял Михаил, неуклюже балансируя с двумя «солдатскими» термосами в руках.

— Коллеги, перекус подвезли! — Лев весело поднял один из сосудов, выкрашенных матовой зелёной краской. — Суп харчо и гречка с котлетой по-киевски, как в лучших санаториях страны. Эраст Ипполитович, Родион, прошу к столу — пока горячее.

— Благодарю, товарищи, но наши планы слегка поменялись! — отрезал Разуваев, делая технические надрезы на теле покойного с помощью острого скальпеля.

— Друзья, мы решили начать, — сообщил я своим подчинённым.

— Блин, а мы только так плотно поели! — чертыхнулся Миша, тряхнув рыжими волосами.

— Ничего, переварите в процессе! — не поддался я на провокацию. — Про детей помните? У нас времени нет! Лёва, подготовь аппаратуру искусственной циркуляции крови, генератор и контроллеры. Михаил — вот тебе новая инструкция по раствору — профессор немного доработал формулу.

Миша тут же заморгал рыжими ресницами, будто ему в глаз попала соринка, но возмущаться не стал.

— Понял, шеф! — коротко отозвался он.

Лев тем временем уже возился у стойки с аппаратурой, настраивая и щелкая тумблерами.

— Генератор в норме, только контакты на электродах почищу…

— Начинаем! — Без лишних слов старик-профессор приступил к делу.

Накинув предложенный мной лабораторный халат, а поверх него дерматиновый фартук, Разуваев ловко натянул на руки хирургические перчатки. Лицо маской он закрывать не стал. Его руки, еще мгновение назад по-старчески подрагивающие, вдруг перестали трястись. Лёва посвистывал, настраивая приборы. Михаил капал растворы в стеклянные колбы, стараясь соблюсти пропорции.

Я пока решил молча ассистировать — пусть профессор отведёт душу. Я подвинул к нему стерильный хирургический набор, аккуратно разложенный на медицинском столе на колёсах, натянул перчатки и взялся за голову «пациента», чувствуя под пальцами холодную кожу. Профессор кивнул с одобрением.

— Вот это я понимаю — жизнь! — Он с непередаваемым наслаждением потянулся к скальпелю. — Давайте, коллега, начнем с Y-образного разреза от ключиц. Нам нужно обнажить сонные артерии и яремные вены для подключения к аппарату искусственной циркуляции крови. Приготовьте ретрактор[1]…

Холодная острая сталь коснулась синеватой кожи трупа. Под тонким слоем этой восковой кожи уже не билась жизнь, но предстоящая процедура была непростой. Работа закипела. Профессор, забыв о годах затворничества, двигался с потрясающей точностью и уверенностью. Его пальцы, казалось, помнили каждое движение, каждую связку и сосуд.

Он всё время что-то бормотал себе под нос, комментируя действия:

— Вот… аккуратно… отводим трахею и пищевод. Они нам больше не понадобятся. Главное — не повредить plexus cervicalis… шейное сплетение[2]… Идеально… Теперь — спинной мозг. Коллега, пилу Джильи[3], пожалуйста. — Он протянул руку, в которую я вложил запрашиваемый инструмент. — Не бойтесь, Родион Константинович, эти руки еще всё помнят…

Скрежет проволочной пилы по кости прозвучал как всегда неприятно. У меня от этого звука всегда ныли зубы, хоть я и сам хирург. Через несколько минут, которые показались вечностью, всё было кончено — голова, отделенная от тела, лежала на специальном поддоне.

Мгновением спустя к нам подскочил Лёва со специальным штативом в руках в котором мы закрепили ампутированную голову маньяка. Лицо мертвеца казалось теперь еще более уродливым, чем до этого. Профессор, не теряя ни секунды, с ловкостью сантехника, подключил канюли к артериям и венам, вводя их в порты аппарата искусственного кровообращения.

— Электроэнцефалограф на него наденьте! — командовал Разуваев. — Нам нужна будет визуализация активности мозга.

— Готово, профессор! — отрапортовал Лёва, натянув на отрезанную голову «шлем» энцефалографа.

— Запускаем оксигенатор[4], — продолжал распоряжаться старик Теперь… мой коктейль. — Он взял со стола большой шприц, наполненный мутной жидкостью с радужным отливом, приготовленный Михаилом. Игла вошла в трубку, ведущую к сонной артерии. — «Искра» заряжена! — сообщил Эраст Ипполитович. — Теперь ток. Подаем импульсами по первой схеме! Серию из пяти зарядов…

Лёва щелкнул рубильником на компактном генераторе, слепленном из выпрошенного дефибрилятора. Как будем его возвращать коллегам — не знаю. Пусть Яковлев думает, у меня другие проблемы. Аппарат гудел, насосы перекачивали теперь уже не просто кровезаменитель, а насыщенную странным составом жидкость. Мы замерли в ожидании.

— Разряд! — скомандовал профессор. — Еще! Еще давай и переходи ко второй схеме!

Но ничего так и не происходило. Удар, еще один и ещё. Лицо на поддоне оставалось мертвым и безжизненным. Электроэнцефалограф тоже не реагировал. Я уже начал терять надежду, как вдруг…

Веко трупа неожиданно дрогнуло. Легкое, едва заметное подергивание. За ним — второе. На мониторе энцефалографа задергалась зелёная линия, сначала хаотично, потом всё увереннее, выстраиваясь в чёткий, ритмичный узор.

— Есть контакт! — прошептал Разуваев, и его глаза загорелись.

Правый глаз мертвеца вдруг неестественно медленно приоткрылся. Зрачок, мутный и белесый, не фокусировался ни на чем. Но он был открыт. Казалось, он смотрит прямо на меня. Полуоткрытый рот трупа раскрылся еще шире, и отрезанная голова с ужасом закричала:

— А-а-а!

[1] Хирургический ретрактор, или ранорасширитель, — это медицинский инструмент, который отводит и удерживает края раны, ткани или органы, чтобы обеспечить хирургу лучший обзор и доступ к операционному полю.

[2] Шейное сплетение (plexus cervicalis) — это парное образование в шее, формируемое передними ветвями первых четырех шейных спинномозговых нервов (C1–C4), которое переплетается, образуя нервы для иннервации кожи и мышц шеи, головы, плеча и диафрагмы.

[3] Пила Джи́льи — хирургическая проволочная пила, предназначенная для распиливания костной ткани.

[4] Оксигенатор — это устройство для насыщения жидкости (воды) или крови кислородом; в медицине он используется в аппаратах искусственного кровообращения во время операций.