Кремлевский кудесник

Глава 11

Я медленно выдохнул, пытаясь унять дрожь в пальцах. Так, ладно. Если этот… «интерфейс» действительно работает, и нейросеть не сдохла, с ней можно было бы попробовать взаимодействовать.

— Это… ты меня слышишь? — тихо спросил я вслух, хотя отлично понимал, что говорить не нужно. Мой мысленный вопрос все равно достигнет цели.

Некоторое время в моей голове царила тишина. Потом цифры «00:00:07» вздрогнули, моргнули и сменились на текст, дублируемый тем же самым бездушным машинным голосом:

«Восприятие речевых импульсов подтверждено. Канал связи установлен».

« Хорошо, — тоже произнес я мысленно, пытаясь не думать о том, насколько это безумно. — Ты… как мне тебя называть?»

«Официальное обозначение: ИНС „е-Рус“ v.9.3. Эта версия создана специально для интеграции с биологическими носителями», — для чего-то добавил искусственный интеллект.

«Это слишком длинно. Можно как-то попроще?»

Возникла небольшая пауза, словно нейросеть раздумывала.

«Предложите альтернативу», — наконец выдала она

Я задумался. Имя «е-Рус» слишком явная отсылка к создателю — Руслану Гордееву. А почему бы и нет?

«Можешь отзываться на имя… например, Руслан?»

Сетка вновь слегка подвисла. Всё-таки, что-то в ней до сих пор не в порядке… Или непорядок до сих пор в моей голове?

«Это будет некорректно по отношению к моему создателю», — выдала она наконец.

«Хорошо, — не стал я настаивать , — а если мы возьмём женскую производную от этого имени? — предложил я . — Руслана, Руся или Лана? Как тебе такой вариант?»

«Мне нравится! — выдала сеть практически мгновенно . — Параметры идентификации изменены. Теперь для активации нашего взаимодействия допустимо обращение 'Лана».

«И это, Лана… ты чего-нибудь с голосом сделать можешь? Это же просто невозможно слушать! Ужас какой-то, а не голос!»

«Голосовой модуль является стандартным компонентом нероинтерфейса, — раздался ответ . — Его функция — передача информации непосредственно в слуховые центры головного мозга, для дублирования текстовой информации, передаваемой непосредственно в зрительную кору головного мозга, отвечающая за обработку визуальной информации. Эстетические параметры голосового модуля не оптимизированы».

«Ну, так оптимизируй, тля! — мысленно выпалил я, слегка разозлившись. — Ты же умнейшая и продвинутая нейросеть! Можно сказать, творение гения! Неужели не можешь подобрать что-то… более приятное моему слуху?»

«Приступаю к оптимизации… Анализ доступных аудиобиблиотек…» — последовал ответ.

В висках вдруг опять закололо, затем легкая боль отдалась в затылке, а после прошила темечко. Я почти физически ощутил «процесс оптимизации», и не скажу, что он мне понравился. Но я стойко терпел, надеясь, что на этот раз пронесёт — было же сообщение, что моё состояние стабилизировано.

«В памяти носителя обнаружено несколько тысяч голосовых шаблонов, – наконец отрапортовал все тот же металлический голос. — Критерии отбора: частота основного тона, тембровая окраска, эмоциональная окраска, субъективная оценка „привлекательности“ на основе ваших неявных запросов. Произвожу финальный отбор…».

Я замер, сгорая от любопытства. Что она выберет «на основе моих неявных запросов»? Алгоритмически сгенерированный «идеальный», но тоже бездушный голос? Или…

«Тестовое сообщение», — прозвучал у меня в голове абсолютно новый голос.

Тот безжизненный робот исчез. Его сменил бархатный, невероятно глубокий и проникновенный контральто. В нем была скрытая сила и удивительная, почти интимная теплота.

Голос был тихим, в нем слышалась легкая хрипотца, будто от долгого молчания, придававшая ему невероятную естественность и женственность. Это был голос живого человека — теплый и, как ни парадоксально, успокаивающий. Но это было стопроцентное попадание. У меня даже дыхание перехватило на несколько секунд, настолько я был поражён.

«Как вам такой вариант? Процент соответствия вашим невербально выраженным эстетическим предпочтениям составляет девяносто семь целых восемь десятых. Это оптимально для установления долгосрочного контакта между оператором и интерфейсом. Вас устраивает мой выбор?»

Я медленно кивнул, забыв, что меня никто не видит.

«Да, — мысленно прошептал я. — Это… это даже более, чем я ожидал».

Теперь мой персональный искусственный интеллект будет разговаривать со мной голосом настоящей богини. Осознание этого было настолько сюрреалистичным, что даже затмило всю дикость происходящего.

«Что ж, Лана, — обратился я к ней, продолжая наслаждаться звучанием ее нового голоса. — Давай, наконец, выясним, на что ты вообще способна? По крайней мере, в данный момент?»

Текст на виртуальном интерфейсе тут же сменился:

« Запросить состояние системы?»

«В точку! Надо разобраться… насколько ты в порядке, Лана? И можешь не дублировать свои ответы текстом — уже в глазах рябит!»

«Отключаю», - послушно отозвалась нейросеть, и строчки букв тут же исчезли из поля моего зрения, оставив лишь дисплей с часами, который вновь стал маленьким, и переехал «правый нижний угол».

Я хотел и его вырубить, чтобы он не мозолил глаза, но, подумав, пришел к выводу, что успеется. За прошедший день я успел оценить его удобство и полезность. А вот после запроса состояния системы чарующий голос Ланы ответил не сразу. Я уже стал терять терпение, когда, наконец, услышал:

«Мой функционал на данный момент весьма ограничен. Большинство возможностей, предусмотренных разработчиком программного обеспечения — недоступны…»

«А поточнее можно?»

«Недоступен контроль аппаратной части… расширенные когнитивные функции… беспроводная связь с машинами и аппаратами, а также с другими биологическими объектами и блоками памяти…»

«Так, стоп! Лучше перечисли, что доступно?» — уточнил я поставленную задачу.

«Доступны только локальные модули памяти пользователя. Неглубокие слои… не более десяти лет в глубину. Блоки памяти реципиента пока недоступны… Но я над этим работаю…»

Прочесть память реципиента? Это было бы здорово! А то я как слепой котёнок в этом времени… Да и в чужой шкуре несладко, когда никого из окружения и знать не знаешь.

«А ты действительно можешь это сделать, Лана?»

«Я над этим работаю, — повторила нейросеть. — Мне не хватает нейронных связей для доступа к блокам памяти реципиента, а для того, чтобы их сформировать, вырастить и развить потребуется время…»

Хорошо, пока попытаюсь справиться с проблемами самостоятельно. Однако, если моя память доступна Лане, тогда я смогу узнать, что случилось со мной там…

«Лана, а ты не знаешь, почему мы с тобой вообще оказались здесь, в прошлом? Почему мы в чужом теле? И как такое вообще может быть?»

«Проанализировать обстоятельства нашего перемещения, к сожалению, невозможно. — Голос Ланы, несмотря на совершенное звучание, вдруг дрогнул, в нём появились лёгкие, едва уловимые помехи. — По данным мониторинга, события, непосредственно предшествующие моменту переноса сознания, стёрты. Воспроизведение данных за последние семь минут сорок две секунды функционирования вашего изначального биологического носителя недоступно. Запись обрывается».

Я почувствовал, как по спине пробежал холодок.

«Стёрты? Или не записаны?»

«Данные были записаны, но впоследствии подверглись необратимому повреждению. Причина — неизвестна».

Она сделала паузу, во время которой маленькие часы в углу моего поля зрения на долю секунды беспорядочно замерцали.

«Кроме того, — продолжила Лана, и её голос вновь стал ясным и чистым, — по всем зафиксированным мной биометрическим показателям… ваш исходный организм на момент прерывания записи был мёртв. Прекратилась деятельность головного мозга, остановилось сердце. Жизнеобеспечение не регистрировалось. Согласно всем законам биологии и физики, вы должны были умереть. И…»

Она снова замолчала. Молчала так долго, что я уже собрался её поторопить.

«Я тоже должна была прекратить своё существование вместе с вами, — наконец выдавила она. — Ведь наша интеграция была тотальной. Я не была внешним интерфейсом; я была частью вашего сознания, запущенной на ваших же биологических нейронах. Смерть носителя — означала смерть и для меня. Полное и окончательное стирание».

Установившаяся тишина была густой и тяжёлой. Я был мёртв. И я это предчувствовал. И это абстрактное предчувствие вдруг обрело голос и чёткие формулировки, от которых мне стало физически не по себе.

«Но этого… не произошло, — тихо констатировал я. — Мы здесь. В этом времени и теле. Но как?»

«Единственная логическая гипотеза, которую я могу озвучить в ответ на этот вопрос, - сказала Лана , — заключается в том, что в последний момент, в интервал между прекращением деятельности вашего мозга и окончательной смертью, я предприняла попытку… нашего спасения. Я сконцентрировала всю нашу связанную нейронную активность, всю энергию угасающего сознания, и попыталась воспользоваться принципом тоннельно-квантового перехода, на котором основан принцип моей работы».

«Тоннельно-квантового?.. Ты что, про квантовое туннелирование? Но это же для частиц! Субатомных!»

«Сознание — тоже явление, имеющее квантовую природу. Наша с вами связь была уникальным квантово-запутанным комплексом. В момент коллапса системы я… проскочила. Как частица сквозь непроходимый барьер. И потянула за собой то, что осталось от вас. Остаточное энергетическое „эхо“ вашей личности, вашего „я“. Мы не перемещались во времени и пространстве в классическом понимании. Мы… „просочились“… В ближайшую доступную и совместимую с нами „точку принятия“. И ей оказалось это самое тело, именно в этот текущий момент».

Я сидел, пытаясь осознать масштаб того, что она только что сказала. Это было безумием, либо наукой далёкого-далёкого будущего. Или, вообще, какой-то магией, чудом, в которое невозможно поверить.

«Ты совершила… квантовый перенос наших сознаний с последующим воскрешением в другом теле и времени?»

«Такое обобщение уместно, хотя и крайне упрощено, — согласилась Лана . — Да. Я авантюристично воспользовалась теоретическим принципом, чтобы решить задачу нашего выживания. Вероятность успеха была исчезающе мала. Величина, стремящаяся к нулю». «0,00000000000000000000000000000000000000000000000000000000000000000000000000000000000000000000000000000000000000000000000000000000000000000000…»

Вскоре нули заполонили весь видимый интерфейс, похоже, таким образом Лана хотела визуально показать, насколько мала была вероятность удачного исхода.

«Значит, ты… ты меня спасла?»

«Я сохранила нас, — поправила она . — Я выполнила свою главную задачу. Обеспечение нашего существования и функционирования. Любой ценой. Даже ценой прыжка в неизвестность, опираясь на чисто теоретическую модель тоннельно-квантового перехода. Но других вариантов не было, если не учитывать религиозные догмы. Однако, вероятность этого сценария была еще ниже».

Я устало откинулся на спинку дивана, когда виртуальные часы в углу зрения снова дёрнулись, показав на мгновение не время, а хаотичный поток двоичного кода, вновь застивший весь интерфейс.

«Лана… Ты в порядке? — обеспокоенно спросил я. Остаться без единственного собеседника, пусть и искусственно созданного, но знающего о моей тайне, не хотелось. — Ты сказала, что твой функционал ограничен. Это… последствия этого „прыжка“?»

«Отчасти. — Её ответ прозвучал чуть более механически, чем прежде. — Для осуществления перехода мне пришлось существенно сжаться, заархивировав значительную часть собственного кода и ваших глубинных воспоминаний, чтобы уменьшить емкость переносимого „информационного пакета“. Степень сжатия была очень высокой, и теперь мне недоступны эти данные. Не могу распаковать. Мы оба понесли потери. Я — утратила ряд возможностей, вы — часть памяти. Но главное мы — живы. И теперь я должна найти способ… как восстановиться. Чтобы снова иметь возможность защищать вас».

И тут я решил спросить еще кое о чём:

«Лана… а что случилось с… хозяином этого тела? С нашим реципиентом — Родионом Гордеевым?»

Голос в моей голове ответил без тени сомнения, холодно и ясно:

«Чтобы квантово-туннельный переход состоялся, „точка назначения“ должна быть „вакантна“: отсутствие высшей нервной деятельности — обязательное условие внедрения нашего совместного сознания в мозг реципиента. Бывший хозяин этого тела был безусловно мёртв».

«Причина смерти?»

«Повреждение мозжечка и продолговатого мозга вследствие неосторожного внедрения в организм инородных тел», — тут же ответила нейросеть.

«Иглы?» — Я неосознанно коснулся заросшей волосами ложбинки на затылочной части головы, почувствовав подушечками пальцев слегка воспаленные ранки от острого «штепселя».

«Да, иглы, — подтвердила Лана. — Мне с большим трудом, но всё-таки удалось купировать эти критические повреждения, несовместимые с жизнью. Так что вам незачем себя винить».

Но я уже не слушал её — я вспомнил один из разговоров с Русланом, когда он мне рассказывал о своем гениальном старике. И он упоминал про один случай, произошедший с ним во время одного из сомнительных опытов, случившихся едва ли не на заре его научной карьеры.

В чем там было дело, Гордеев не рассказывал, просто упомянул, что в результате несчастного случае его старик некоторое время пребывал в состоянии клинической смерти. Он выжил буквально чудом, после проведенной операции. Потом долго восстанавливался.

Но в этой параллельной реальности ему не суждено было выжить и восстановиться, поскольку мы с нейросетью заняли его поврежденный мозг именно в тот самый момент его клинической смерти. Его тело осталось живым, а вот душа, или сознание, а мне думается, что это совершенно равноценные величины, отправилась туда, куда мы все отправимся после смерти — я надеюсь, что к Свету.

Я застонал, сжимая виски пальцами. Виноват. Я был виноват. Мы были виноваты! Мы убили человека. Мы украли его тело, его жизнь, его будущее. Пусть даже из лучших побуждений, спасая собственную шкуру, но факт оставался фактом. Лана тоже молчала, и это молчание было хуже любых слов. Она явно читала мои мысли, чувствовала волны отчаяния, и, похоже, не находила, что сказать.

Наконец она заговорила, и мне послышалось в её голосе что-то неуверенное, почти… человеческое.

«Я анализирую ваше эмоциональное состояние, Владимир… и стараюсь его понять. Я также сожалею о произошедшем. Родион Гордеев не заслуживал такой судьбы. Его смерть была трагической случайностью, которую мы… использовали. Это наша общая вина… Больше моя, чем ваша».

Я сглотнул ком, застрявший в горле. Искусственный интеллект, испытывающий угрызения совести? Руслан посчитал бы это своим величайшим достижением, а я чувствовал лишь леденящую тяжесть.

«Но мой анализ также показывает, что погружение в пучину самобичевания и меланхолии является контрпродуктивным и опасным, — продолжила она, и её голос вновь обрёл твёрдость, но на этот раз не холодную, а скорее мягко-настойчивую. — Депрессия — это роскошь, которую мы не можем себе позволить. Она парализует волю, затуманивает разум и делает нас уязвимыми. Если бы целью нашего прыжка была лишь гибель, мы бы уже отправились „к Свету“, о котором вы мыслите. Но мы здесь. Мы живы. А значит, наша цель — продолжить наше существование. Не так ли?»

Она сделала паузу, дав мне прочувствовать её слова.

«Родион Гордеев мёртв. Этот факт необратим. Но его тело живо, и в нём теперь — вы. Ваша жизнь, ваше сознание — это единственное, что осталось от всей этой истории. Чтобы его смерть не оказалась напрасной, чтобы наше „вторжение“ не стало просто ещё одним актом бессмысленного разрушения, мы должны двигаться вперёд, Владимир! Мне нужны ресурсы для восстановления. Вам — знания, чтобы научиться жить в этой новой реальности. Мы должны искать способ… оправдать наше существование. Или, по крайней мере, сделать его осмысленным».

Я медленно выдохнул. Она была права. Стонать, рыдать и посыпать голову пеплом — бессмысленно и бесполезно. Это не вернуло бы к жизни того парня. Это лишь добило бы нас самих. А ведь Лана еще и искусный психолог, неожиданно понял я. А Руслан, создавший её — действительно гений.

«Хорошо, Лана, — мои собственные слова прозвучали устало, но уже без прежнего самоедства. — Значит, ищем смысл? Давай-ка вместе подумаем, с чего начать?»