Кремлевский кудесник

Глава 17

Пока серо-голубая «Волга», плавно покачиваясь, летела по московским проспектам, я с интересом наблюдал за нашим новым «подопечным». Некоторое время назад водитель Николай, по моей просьбе остановился возле попавшегося нам по дороге гастронома и купил старому учёному так обожаемые им батончики с фруктово-помадной начинкой, которые все еще выпускались ленинградской кондитерской фабрикой имени Крупской.

Вернувшись в салон, он молча протянул старику через плечо бумажный сверток. И когда тот развернул серую вощеную бумагу, его лицо озарилось неподдельной детской радостью. Свёрток был наполнен сладостями, теми самыми — батончиками с фруктово-помадной начинкой.

Разуваев набросился на них с жадностью узника, впервые за долгие годы получившего доступ к запретному плоду. Он не просто ел — он пожирал эти конфеты, торопливо, почти не жуя, словно боялся, что сейчас всё это богатство исчезнет, или у него его отнимут.

Мелкие крошки застревали в седой щетине на его подбородке, а пальцы слипались от растаявшего шоколада. Но старик с непередаваемым блаженством на лице облизывал их один за другим, даже причмокивая, перед тем, как взять очередной батончик. Он растягивал это удовольствие как мог, но был не в силах долго сдерживать свои желания. Николай брезгливо поморщился, глядя в зеркало заднего вида, но промолчал.

А в глазах старого ученого, вытащенного сегодня из психушки, стоял настоящий восторг. Это был не только восторг от конфеток, которых он не пробовал двадцать лет, это было опьянение свободой, призрачным ощущением нормальной жизни, которой у него пока еще не было.

Он смотрел на шоколадные батончики в своих руках не как на еду, а как на вещественное доказательство того, что мир снаружи все еще существует. И он никуда не делся за прошедшие двадцать три года.

Утолив, наконец, свою тягу к сладкому (я вообще боялся, что старику от такого количества конфет станет плохо), Разуваев прильнул к окну, и я видел, как его изумление сменяется настоящим немым шоком. Он смотрел на Москву конца 70-х с таким удивлением, словно прибыл с другой планеты.

Признаюсь честно, в этом его взгляде, что метался по сторонам, пытаясь найти опознавательные знаки прошлого в «ландшафте» будущего, он напомнил мне меня самого. Ведь я, не далее, чем вчера, чувствовал себя точно таким же пришельцем, потерявшем точку опоры и ощущение времени.

Разуваев, затаив дыхание, смотрел на этот новый мир, и в его глазах читалось уже не просто удивление, а глубокая, почти метафизическая растерянность человека, пропустившего несколько важных глав в книге собственной жизни. И они, эти главы, уже никогда не удастся прочесть.

Он молча прижался лбом к холодному стеклу, и по его щеке скатилась слеза, оставив мокрый, блестящий на солнце след. Она смешалась с крошками шоколада на его губах, соленая и сладкая одновременно. Казалось, старик видел не просто новые здания и машины, а призраков ушедшей эпохи — тени старых домов, силуэты исчезнувших вывесок, знакомые когда-то маршруты трамваев, навсегда стертые с карты города.

«Волга» свернула на Садовое кольцо, и его глазам предстала панорама новой Москвы — коробки блочных «хрущовок», сверкающие витрины новых магазинов, потоки непривычных автомобилей. Неузнаваемый пейзаж будто ударил его по лицу. Разуваев отпрянул от стекла, словно обжегшись, и беспомощно посмотрел на меня.

Где я? — прошептал он хрипло, почти беззвучно. — Я ничего здесь не узнаю…

Его палец дрожал, указывая на безликое современное здание. Он искал ориентиры своего прошлого, свою Москву — пахнущую свежим хлебом, кое-как вымощенную брусчаткой и деревянными тротуарами, полную дворников и постовых милиционеров в белой униформе. А вместо этого видел бездушный, чужой город, стремительный и холодный, даже не взирая на удушающую жару.

Николай снова бросил на старика быстрый взгляд в зеркало, на этот раз уже не брезгливый, а скорее устало-сочувствующий. Он-то видел, как менялся город год за годом, привык к этому. А для Разуваева двадцать три года стали пропастью, через которую у него пока не было моста.

Эраст Ипполитович закрыл глаза, словно пытаясь стереть навязчивый образ, и снова открыл их, надеясь, что это сон. Но нет. Чужой город продолжал свой бег за окном, неумолимый и равнодушный. Он медленно, с трудом повернулся ко мне. В его взгляде была такая бездонная тоска и отчужденность, что мне на секундочку стало не по себе.

— Они даже небо здесь другим сделали… — сказал он тихо и безнадежно. — Раньше оно было… выше и прозрачнее…

И в этих простых словах была вся боль человека, который понимал, что его мир не просто изменился. Его мир безнадежно и навсегда ушел, оставив его одного в чужом времени. И никакие батончики с фруктово-помадной начинкой не могли заполнить эту пустоту.

Машина, наконец, остановилась перед центральным входом в здание НИИ. Николай скрипнул сиденьем, оборачиваясь назад:

— Приехали, товарищи! Можете выходить.

Разуваев невольно вздрогнул от звуков голоса водителя. Он оторвал взгляд от окна, будто возвращаясь из глубокого транса, а его пальцы судорожно сжали пустую обёртку от шоколадного батончика. Старик всю дорогу машинально её мусолил, словно боялся выпустить последнюю ниточку, связывающую его с прошлым.

Я открыл дверь и почувствовал, как горячий московский воздух ударил мне в лицо. Но для Эраста Ипполитовича этот глоток воздуха, видимо, был словно глотком времени — едким, непривычным. Он выбрался из машины медленно, как человек, впервые ступающий на неизведанную землю, и встал рядом со мной, слегка пошатываясь.

— Пойдёмте, Эраст Ипполитович, — сказал я, беря Разуваева под локоть — больше из осторожности, чем из вежливости. Но старик-доцент даже не сопротивлялся.

На вахте я протянул своё удостоверение, а вот как провести старика через вертушку я не знал, поэтому решил позвонить шефу. Но ситуация, к моему несказанному облегчению, разрешилась сама собой — Яковлев и здесь всё предусмотрел.

— Разуваев? — спросил неожиданно вахтёр. — Эраст Ипполитович? — Он бросил на старика оценивающий взгляд.

— Д-да… — несмело произнёс старик.

— Понятно. Генерал-майор Яковлев уже распорядился на ваш счет. — И без лишних вопросов Кузьмич выдал Разуваеву временное удостоверение. — Только для внутренних перемещений, предупредил он — у входа вас развернёт первый же охранник.

Эраст Ипполитович молча взял выданную «корочку», рассматривая её с каким-то странным выражением лица. Я опять взял его под руку к лестнице, ведущей куда-то вниз.

— Наш лаборатория находится подвале, — предупредил я его, чтобы старик не наделал глупостей.

— А где ж ей еще быть, как не в подвале? — Отчего-то весело улыбнулся Эраст Ипполитович, как будто вспомнил что-то хорошее.

Когда мы дошли до тяжёлой металлической двери с табличкой «Лаборатория №…», я достал ключи.

— Здесь вам предстоит жить и работать. Первое время…

Дверь открылась с лёгким скрипом. Внутри пахло лекарствами, канифолью и чем-то сладковато-химическим. За столом, заваленным схемами, возились мои бессменные помощники — Лёва Дынников и Мишка Трофимов. Они оба подняли головы при нашем появлении.

— Коллеги, — сказал я, пропуская Разуваева вперёд, — знакомьтесь. Доцент Эраст Ипполитович Разуваев.

— Между прочим, профессор! — слегка обиженным тоном заявил старик.

— Профессор Разуваев, — с невозмутимым видом, поправился я. — Простите, Эраст Ипполитович, мы этого не знали.

Лёва замер с паяльником в руке, а Михаил медленно встал.

— Тот самый? — прошептал Дынников. — Так он жив?

— Как видите, молодой человек, — неожиданно широко улыбнулся старик. — Двадцать три года в психушке меня еще окончательно не доканали.

— А дед-то у нас боевой! — рассмеялся Мишка, подходя к профессору и протягивая ему руку. — Михаил. Младший научный сотрудник.

— Лев, — следом представился и Дынников, — тоже МНС.

— Ну, а меня вы знаете — Родион Константинович Гордеев. И я — руководитель этой лаборатории, как и всего отдела экспериментальной физиологии.

Эраст Ипполитович добродушно кивнул, пожимая протянутые руки, но его взгляд уже скользил по помещению, жадно впитывая каждую деталь. Он медленно прошел взад-вперед, и я видел, как его глаза, еще недавно мутные и отрешенные, теперь горели острым, цепким интересом.

Старик медленно подошел к главной рабочей стойке, набитой электроустановками и приборами. Его сухие костлявые пальцы, еще недавно судорожно сжимавшие обертку, теперь легко и уверенно скользнули по корпусу нового векторного анализатора цепей.

— Ого, — тихо и с нескрываемым восхищением выдохнул он. — Такого в моё время не было… — Его пальцы с неожиданной нежностью коснулись осциллографа. — Хорошо тут у вас… Очень хорошо! — проговорил старик, и в его голосе звучала неподдельная, почти детская радость, которому, наконец-то подарили желанную игрушку. — В пятьдесят шестом я о таком только мечтать мог. А этот блок… Да вы, я вижу, старались… Матчасть — просто сказка! Прямо руки зачесались…

Его похвала заставила Лёву и Мишку выпрямиться с гордостью. А Эраст Ипполитович, казалось, на мгновение забыл даже о нашем присутствии. Он прохаживался перед многочисленными стеллажами, пробегал пальцами по кнопкам и ручкам приборов, кивал сам себе, что-то бормоча под нос.

Его восхищенный взгляд, скользя дальше, вдруг наткнулся на какой-то объект в дальнем углу лаборатории, прикрытый белой простыней. Из-под ее края виднелась матовая металлическая поверхность стола и горка колотого льда, от которой стелился легкий туман.

Разуваев сделал несколько неуверенных шагов в сторону прозекторского стола, к которому тянулись шланги. Он протянул руку и недрогнувшими пальцами поддел край белой простыни и откинул ее в сторону. Под простыней лежало тело мужчины. Кожа трупа была мертвенно-бледной, местами с синеватым оттенком, а торс и конечности были густо присыпаны льдом, который медленно таял и испарялся в теплом воздухе подвала.

Эраст Ипполитович замер, вглядываясь в черты лица, которые еще не тронули явные признаки разложения. Он медленно обернулся ко мне. Вся его былая оживленность исчезла, сменившись напряжённой серьезностью.

— Это и есть… объект для «Лазаря»? — тихо спросил он.

Я лишь молча кивнул. В его глазах читалась не потребность в подтверждении, а уже начавшийся анализ и оценка масштабов поставленной перед ним задачи.

— Эраст Ипполитович, вы, наверное, ещё не обедали? — спросил я. — Может, сначала в столовую? Моё положение обязывает кормить нового сотрудника с первого же дня. А потом уже и за дела…

Старик оторвал взгляд от тела и посмотрел на меня таким взглядом, будто только что осознал, где находится. Затем он скептически хмыкнул.

— В столовую? Простите великодушно, Родион Константинович, но нет. После двадцати лет в… в том месте… я, как-то, отвык от большого скопления людей. Шум, гам, грохот посуды, чужие глаза… — Он нервно провёл рукой по лицу и зябко передёрнул плечами. — Если можно, я бы перекусил прямо здесь…

Я понимающе кивнул. Его реакция была более чем предсказуемой.

— Лёва, Мишка, — обернулся я к помощникам, — идите, сами пообедайте. А нам, пожалуйста, захватите что-нибудь на вынос. Если поварихи заартачатся и не дадут, возьмите нам в буфете бутербродов там, или булочек — что будет, то и тащите. А чаю мы здесь сами заварим.

— Да без проблем, шеф! — бодро откликнулся Михаил, сбрасывая забрызганный какими-то реактивами халат.

— Минут за двадцать управимся, — добавил Лев, выключая паяльник.

Они быстро собрались и вышли, оставив нас в лаборатории с профессором и безмолвным холодным «подопечным». Тяжёлая дверь захлопнулась, и в подвале воцарилась тишина, нарушаемая лишь тихим гулом оборудования.

Эраст Ипполитович снова подошёл к столу с мертвецом. Он уже не смотрел на лицо трупа, его прищуренный взгляд внимательно оценивал состояние экспериментального образца.

— Родион Константинович, — произнёс он, — скажите, сколько времени прошло с момента смерти?

— Больше полутора суток, — ответил я старику.

— Плохо, батенька! Весьма плохо! — кисло поморщился профессор. — Слишком много времени прошло.

— Да, я знаю, Эраст Ипполитович… — виновато развел я руками. — Но ситуация такая — что нам нужен именно этот «подопечный».

— А вы бы меня посвятили в эту вашу ситуацию, — усмехнулся старикан. — Может, я чего и предложил бы.

Старый профессор ждал, его взгляд, острый и проницательный, буквально впивался в меня, требуя ответа. Тишина в подвале стала почти осязаемой, давящей. Я глубоко вздохнул, собираясь с мыслями. Отступать было некуда. Я рассказал Разуваеву и про маньяка — похитителя детей, и про ту информацию, что он унёс с собой в могилу.

— Пропавших детей ищут до сих пор, но безрезультатно… — Мои слова повисли в воздухе подвала, тяжёлые и безрадостные. — А этого, — я указал на труп, — нашли через сутки после последнего похищения, в его же квартире. При задержании он оказал сопротивление, и… вот результат. Допросить не успели. Где дети — знает только он. А он, как видите, — я кивнул в сторону стола, — не слишком-то разговорчив. Единственный шанс их найти — это заставить его ожить, хотя бы на кратчайший миг, чтобы я мог считать информацию с его мозга. Ваш «Лазарь» — последняя надежда для этих детей.

Эраст Ипполитович слушал, не перебивая, его цепкий взгляд скользил то по моему лицу, то по замысловатому оборудованию, что стояло рядом со столом — всё то, что должно было, по моей задумке, помочь в воплощении в жизнь проекта «Лазарь». Старик медленно прошелся вдоль стола, дотронулся до холодного металла аппаратуры, будто проверяя её.

— Соединить два сознания, чтобы выудить тайну из мёртвой плоти… — пробормотал он себе под нос, больше размышляя, чем обращаясь ко мне. — Теоретически, даже после такого длительного промежутка после смерти следы памяти ещё какое-то время должны сохраняться. Но, чтобы их считать имеющимся способом… нужно оживить всю нейронную сеть. Да… — он обернулся ко мне, и в его глазах я увидел понимание и сопереживание. — Согласен с вами коллега. Другого пути нет. Детей жалко. Очень жалко.

Он тяжело вздохнул и снова приблизился к телу. Его пальцы, тонкие и подрагивающие, осторожно прикоснулись к телу маньяка, сдвигая крупинки льда.

— Но, батенька, — он с горькой усмешкой указал на тело, — полтора дня… Целых полтора дня! Мой катализатор, моя «искра жизни», была рассчитана на свежий, только что остановившийся организм. Не более трёх-шести часов. Ну, двенадцати, куда ни шло. А здесь? — Старик провел рукой над охлаждённой кожей трупа, не касаясь ее. — Здесь процессы распада зашли слишком далеко: клеточные мембраны разрушаются, процессы биологической деструкции[1] довлеют уже над всем организмом, ткани разлагаются.

Да, всё, о чем говорил профессор, мне было отлично известно. Но вот что делать с этими знаниями в нашем случае, я и не представлял.

— Чтобы реакция пошла и охватила все системы разом, — продолжил Разуваев, — потребуется колоссальный энергетический импульс и чудо-препарат! Вы это себе представляете, молодой человек? Пропорции активного вещества, что я разработал, и система электрических импульсов, проверенная на практике, гарантированно запустит процессы в умершем организме, если время смерти не превышает нескольких часов! Но не дней! Мне жаль, бесконечно жаль этих детей, — голос его дрогнул, — но воскресить это… — Старик виновато развёл руками.

— Что же, совсем ничего нельзя сделать? — Моему отчаянию не было предела.

— Заставить сердце качать кровь, лёгкие — усваивать кислород, а нейроны — проводить импульсы? — криво усмехнулся Эраст Ипполитович.

— Да.

— Я вас разочарую, мой юный друг, но нет. Я не волшебник. Это всё равно что пытаться растопить айсберг зажжённой спичкой. Увы, но это невозможно. Но у меня есть одна идея…

Старик обошел стол с мертвым телом по кругу, и остановился у медицинского передвижного столика, на котором были разложены хирургические инструменты.

— Какая? — с вновь вспыхнувшей надеждой спросил я.

— Мы отрежем этому засранцу башку! — хищно произнёс Эраст Ипполитович, взяв в руки пилу Уэйза[2], и взмахнув ей, как пиратской саблей.

[1]Биологическая деструкция: после остановки кровотока и прекращения метаболизма мембраны клеток теряют проницаемость и разрушаются. Это приводит к вытеканию ферментов и разложению тканей.

[2]Пила Уэйза — хирургическая пила, предназначенная для распиливания костной ткани.