Кремлевский кудесник

Глава 15

В общем-то Трофимов был прав — мне тоже всё это казалось бы натуральным сумасшествием, если бы не одно маленькое «но» — моя история попадания в это тело и в это время, стояло в этом же безумном ряду.

— Многих учёных, намного опередивших своё время, тоже считали сумасшедшими, — парировал я, хотя сам в глубине души тоже весьма сомневался в успешном результате. — Я не говорю, что это сработает, Миша. Просто это — единственный шанс. Считаешь, что лучше вообще не дёргаться?

— Да какой это шанс, Родион? Заведомо нереальный…

— А ты принцип ответственности товарища Сталина помнишь? — спросил я его в лоб. — Не согласен — критикуй, критикуешь — предлагай, предлагаешь — делай, делаешь — отвечай[1]! Есть у тебя что предложить, Миша?

— У меня нет предложений, — потупился Трофимов.

— Раз нет, тогда действуем по предложенной методике, — подытожил я. — Только времени у нас в обрез, мужики! Дети могут погибнуть!

— А что за методика? — спросил Дынников.

— Из тех самых архивов доцента Разуваева, — ответил я. — Проект «Лазарь».

Я взял в руки свою тетрадь с записями и нашел нужное место. И когда я начал зачитывать отрывочные данные: принцип резонансной стимуляции клеточных мембран, гипотезу об остаточной энергии в митохондриях, химические формулы того адского коктейля, что должен был заменить трупу кровь, Лёва присвистнул от изумления, а Михаил перестал возмущаться и сел.

— Черт возьми! — выругался он. — Хоть и звучит бредово, но здесь присутствует какая-то безумная гениальность. Этот доцент проверял свою теорию на практике?

— В архиве были указаны даты экспериментов на подопытных животных. Опыты проходили с разным успехом. Но лабораторный журнал первичной фиксации в документах отсутствует.

— А основные этапы эксперимента, я так понимаю, там имеются? — спросил Михаил.

— Только в общих чертах, — ответил я. — Нам нужно будет довести до ума его методику…

— И у нас на всё про всё всего лишь несколько дней? — Покачал головой мой рыжий помощник.

— Верно! — кивнул я. — Время на раздумья нет. Дети долго не продержаться без воды и еды. Мы, возможно, их последняя надежда. Готовьте всё к приему тела. Лёва, в моей тетрадке есть описание — нужно собрать генератор высоковольтных коротковолновых импульсов, по предложенным схемам. У нас имеется дефибриллятор?

— Я у медиков ДИ-03[2] видел, — сообщил Лёва.

— Можешь его взять за основу…

— Так они мне его и отдали, — произнёс Дынников.

— Посылай всех… к Яковлеву, — нервно произнёс я. — Он нам карт-бланш на все дал — если что, сразу к нему.

— Понял, — коротко кивнул Лёва.

— Миш, это и тебя касается, — обратил я своё внимание на рыжего МНСа. — В тетради есть формулы препаратов и реактивов, которые нам понадобятся. За всем необходимым…

— Я понял — к Яковлеву, — кивнул Трофимов. — Шеф, ты явно что-то вспомнил?

— Никаких личных воспоминаний, — мотнул я головой. — Жену, бывшую, и сына не помню.

— Зато профессиональный опыт, похоже, прорывается сквозь амнезию! — заметил Михаил. — Вон, как ты лихо всё по полочкам раскидал — настоящий шеф!

— Короче, парни, включаемся в работу! Если нужно, предупредите родных — с сего момента работаем круглосуточно! Отгулы всем обещаю! Но после! А если у нас что-нибудь получится…

— Сплюнь, чтоб не сглазить, шеф! — перебил меня Трофимов.

— Тьфу-тьфу-тьфу! — послушно поплевал я через левое плечо, а затем постучал себя по голове. — И по дереву, — озвучил я свои действия. — В общем, готовьте всё для опыта, а мне надо съездить кое-куда…

— Уж не на Канатчикову ли дачу ты собрался, Родь? — поинтересовался Лёва, отрываясь от изучения тетради.

— Туда, догада ты наш, — кивнул я. — Всё, действуем, други!

Я уже направился к выходу, но внезапно остановился. На мне были лишь легкие летние брюки и рубашка с коротким рукавом, и появляться в таком виде в заведении психбольницы было как-то не очень. А мне нужно было не только провести впечатление на врачей, но и, возможно, еще и на них надавить. Комитетские корочки имелись, это тоже хорошо. Но мне бы какой-никакой пиджачок для «солидола».

— Парни, а нет ли у нас здесь какой одёжки посолиднее? — Обернулся я к коллегам.

Лёва, уже зарывшийся в какие-то провода и детали, поднял голову и махнул рукой куда-то вглубь подвала.

— Там всё… Ты как с женой разбежался и в общежитие для сотрудников НИИ переехал, свою служебную форму сюда притащил.

Я поблагодарил его и двинулся в указанном направлении, пробираясь между ящиками и коробками. В дальнем, плохо освещенном углу подвала, и впрямь стоял массивный, темный, почти неотличимый от бетонной стены платяной шкаф. Дверца заедала, но после моего усилия открылась со скрипом.

Внутри висело несколько комплектов одежды. Но мой взгляд сразу прикипел к висевшему на отдельной вешалке зелёному армейскому кителю с погонами майора, просветы на которых оказались, почему-то красного цвета, а не василькового[3]. В комплекте имелась и фуражка, и брюки, а также форменная рубашка и коричневые туфли. В общем полный комплект парадной формы офицера КГБ.

Я снял китель с вешалки и быстро прикинул «на себя» — он оказался как раз впору. Снял его, переодел рубашку и брюки, залез в туфли. Переложил в карман кителя служебное удостоверение. Не открывая, погладил пальцами шершавую обложку из кожзама. Всех этих «атрибутов власти» должно было хватить для моей задумки.

Надев фуражку и посмотрев на свое отражение в пыльном стекле какого-то прибора, я едва узнал себя. Из «зазеркалья» на меня смотрел собранный жесткий офицер с холодным взглядом — настоящий чекист. В общем, форма села на меня идеально, теперь можно и с врачами в психушке пообщаться.

Я еще раз поправил фуражку, прихватил чуть потертый кожаный портфель, который обнаружил в том же шкафу, и твердой, уверенной походкой направился к выходу. Форма придавала не только солидности, но и странной внутренней силы. Словно кто-то включил во мне давно забытый, но хорошо отлаженный механизм. Теперь я был готов идти до конца.

Оставив позади гулкое эхо подвальной лаборатории и сосредоточенное бормотание коллег, я вышел на свежий воздух. Резкий контраст между прохладной сыростью подвала и летним теплом ударил по коже. Форма, слегка пахнущая нафталином (видимо, Гордеев её почти не надевал), внезапно показалась очень жаркой. Но надо было терпеть.

По раскалённому асфальту я прошел к служебному гаражу. И, как и было оговорено с Яковлевым, возле ворот меня уже ожидала серо-голубая «Волга». Рядом с машиной, прислонившись к крылу и куря, стоял водитель — сухощавый мужчина лет сорока в потертой кожанке. Как он умудрялся в ней существовать в такую жару, я не представлял. Мне и в кителе было невтерпёж.

Увидев меня, водила бросил окурок, предварительно его затушив о подошву, в стоявшую рядом мусорку. В его глазах мелькнуло удивление — видимо, Яковлев предупредил его о моем визите, но не уточнил деталей моего внешнего вида. А в нашем НИИ, да и вообще в конторе, форму носили редко. А оперативный состав, наверное, вообще никогда не ходил, разве только на фотографирование.

— Уже товарищ майор? — осведомился водитель, скользнув взглядом по моим погонам. — И когда только успел, Роман Константинович?

Долго ли умеючи, Николай, — усмехнулся я, распахивая переднюю пассажирскую дверь. — Давай, покатили уже. Времени совсем нет!

— Слушаюсь, товарищ майор! — хитро прищурившись, ответил шофер и быстро запрыгнул на своё место. — Куда рулить?

— В Кащенко, — ответил я, опустив задницу на прохладный кожзам салона и положив портфель на колени. Дверца захлопнулась с глухим, но основательным звуком, отсекая шумы внешнего мира. Через мгновение заработал двигатель, ровно и почти бесшумно. «Волга» плавно тронулась с места.

Я смотрел в окно на мелькающие улицы, но не видел их. В голове прокручивал план предстоящего разговора с администрацией больницы, возможные реакции и варианты. Кожаное удостоверение в нагрудном кармане отдавало весом и серьезностью.

Форма тоже делала свое дело — она не просто меняла внешность, она, как бы, меняла саму суть. Из ботаника-ученого, зарывшегося в подвале с проводами и установками, я превращался в человека системы. Человека, чье слово имеет вес, а приказы не обсуждают, а выполняют. Вон, даже Николай проникся.

Шофер ловко лавировал в потоке машин, изредка бросая на меня короткие взгляды, но вопросами не докучал. То ли действительно форма сыграла свою роль, то ли Яковлев его проинструктировал на этот счет.

«Канатчикова дача»… Старое, еще дореволюционное неофициальное название психбольницы, которое до сих пор наводит мистический ужас на простых обывателей. Ведь это место, где решают, кто в своем уме, а кто — нет. Вот и мне выпала уникальная возможность там побывать.

Только в этой форме и с «корочкой» Комитета Государственной Безопасности в кармане я чувствовал себя уже не простым смертным, а настоящим представителем «конторы». Похоже, что форма не только меняет внешний вид, но и на мозги действует с не меньшей силой.

«Волга» уверенно неслась по улицам, приближая меня к цели. Николай, казалось, знал город наизусть, искусно сокращая путь то узкими переулками, то более широкими проспектами. Хотя, при полном отсутствии пробок в этом времени, можно было особо и не выёживаться.

Вскоре знакомые пятиэтажные «хрущевки» сменились более старой, дореволюционной застройкой, а затем и вовсе уступили место редким особнякам и пустырям. Мы выехали на дорогу, заросшую толстыми деревьями по обочинам, и впереди, в мареве осенне-летнего зноя, показался наш ориентир — высокая кирпичная труба котельной.

Николай, не отрывая рук от руля, кивнул вперед:

— Вот она, Канатчикова дача. Сейчас подъедем.

Комплекс Алексеевской больницы №1, он же — «Канатчикова дача», предстал передо мной во всем своем внушительном и гнетущем величии. Высокий, красно-кирпичный забор с массивными чугунными воротами, больше похожий на стену средневековой крепости, чем на ограду медицинского учреждения. За ним угадывались такие же солидные кирпичные корпуса с белыми оконными рамами, островерхие крыши и ухоженные, но почему-то безрадостные газоны.

«Волга» плавно затормозила перед шлагбаумом у ворот. Николай опустил стекло, готовясь к разговору с охраной. А я, откинувшись на прохладную кожу сиденья, не мог оторвать взгляда от этого места, которое в народе всегда было синонимом безумия и отчаяния. Сколько же гениев, не только несогласных с режимом, а просто не таких, как все, сгноили в этих стенах? Сколько трагедий видели эти окна и стены?

— Товарищ майор, — выдернул меня из задумчивости Николай. — Пропуск сейчас выпишут, только цель визита обозначить нужно и удостоверение показать.

— Майор Комитета Государственной Безопасности Гордеев Родион Константинович, — достал я из кармана удостоверение, развернул и показал охраннику. — По служебному надобности к главврачу.

Охранник, сухопарый и еще не старый мужчина в форме сержанта милиции внимательно изучил мое удостоверение. Затем он кивнул и отдал честь.

— Проезжайте, товарищ майор. Вам в главный корпус — прямо, затем налево.

Шлагбаум медленно пополз вверх. «Волга» мягко качнулась, въезжая на территорию известной всему Союзу психушки. Внутри заведения оказалось куда просторнее, чем казалось снаружи. Асфальтовые дорожки, аккуратные газоны, скамейки. Где-то вдали копошились фигуры в больничных халатах, медленно передвигались пациенты под присмотром санитаров.

Ни смеха, ни разговоров — только сдавленные шорохи да редкие реплики, произнесенные словно вполголоса. Возле главного корпуса, где располагалась администрация, я молча вышел из машины. Воздух здесь показался мне тяжелым, пропитанным безумием и страхом.

— Коль, подожди здесь, — бросил я шоферу.

— А то… — Тот кивнул и потянулся за куревом.

Фойе главного корпуса встретило меня выцветшими стенами, скрипучим обшарпанным паркетом, еще, наверное, дореволюционной работы, и мертвым светом слегка гудящих люминесцентных ламп. Девушка-регистратор за столом-стойкой, расположенным недалеко от входа, подняла на меня глаза.

— Здравствуйте! Мне к главврачу, — коротко сказал я и показал удостоверение.

Еще минута — и я уже поднимался по лестнице на третий этаж, сопровождаемый молчаливым санитаром с каменным лицом, на котором не читалось ни единой мысли. Дверь в кабинет главврача была массивной, дубовой и, похоже, стоявшей на этом месте еще со времен купца Канатчикова.

Я не успел постучать — дверь приоткрылась сама. Из-за нее выглянул седой солидный мужчина в белом халате и слишком «живыми», проницательными глазами.

— А, товарищ майор! — Голос главного врача оказался неожиданно мягким, почти певучим. — Мне уже звонили из вашего ведомства и попросили оказать всяческое содействие. Проходите…

А Яковлев, оказывается, и здесь постарался. Сам позвонил. Уважаю!

Главврач отступил, пропуская меня внутрь. Кабинет оказался просторным, но до странности аскетичным. Книжные шкафы с медицинскими томами, письменный стол буквой «Т», кресло главврача и несколько стульев. Ни картин, ни лишних деталей. Окно с решеткой.

— Присаживайтесь, товарищ…

— Майор Гордеев, Родион Константинович, — представился я по всей форме.

— А я, стало быть, Валентин Михайлович Морковкин — главный врач этой больницы аж с 1964 года, — радушно улыбнулся хозяин кабинета. — Присаживайтесь! — он указал мне на свободный стул, а сам сел за стол напротив меня, упёрся локтями в стол и сложил пальцы «домиком». — Чем обязан товарищам из КГБ?

Я медленно опустился на предложенное место, положив портфель на стол перед собой.

— С шестьдесят четвёртого года? — изумленно протянул я. — Целых пятнадцать лет стажа…

«И будет пребывать в этой должности до 1987-го года», — услужливо подсказала Лана, развернув в уголке интерфейса статью, которую я, оказывается, когда-то читал про этого знаменитого доктора.

— Так мне оказывается просто повезло, Валентин Михайлович, — продолжил я, даже не дёрнувшись от действий нейросети, просто приказав свернуть «картинку». — Вы здесь точно всё и про всех знаете.

Главврач улыбнулся.

— Еще бы узнать, товарищ майор, кто из наших пациентов представляет для вас интерес? Уточните, пожалуйста.

— Меня интересует история болезни некоего Эраста Ипполитовича Разуваева, 1907-го года рождения.

— О! — неожиданно изумлённо приподнял брови Морковкин. — Во всех смыслах удивительная личность, и весьма показательная история появления в нашем ведомстве. Некогда весьма одарённый научный работник, но… Его карьера закончилась весьма печально — в наших «скорбных» стенах. Так вас интересует только его история болезни? — уточнил главврач. — Я так вам скажу — в ней нет ничего «выдающегося».

— В смысле «ничего выдающегося»? — не понял я его намёка.

— Родион Константинович, давайте начистоту, раз ваше начальство попросило оказывать вам всяческое содействие. Ведь это целиком «ваш» диагноз…

— В смысле, мой? — удивился я еще больше, всё ещё не догоняя, куда клонит главврач.

— Не в смысле ваш лично, товарищ майор. Вялотекущая шизофрения — это диагноз, который обычно ставится по «просьбе» определённых органов… И поставить его можно любому. Но я вам этого не говорил, а вы этого не слышали.

— Так у Разуваева не было никакого психического заболевания? — с изумлением произнёс я.

— Да, так бывает, Родион Константинович, — развёл руками главврач. — И вам ли, как сотруднику КГБ об этом не знать? Когда меня в шестьдесят четвёртом году перевели в эту замечательную во всех смыслах психиатрическую лечебницу из Челябинска[4], Разуваев уже содержался здесь не первый год. И замечу, к его диагнозу «приложили руку» люди, занимающие в то время очень высокие посты и должности. И не только в вашей структуре.

— И что, за все эти годы…

— Да, никаких особых распоряжений за все эти годы на его счет не поступало, — покачал головой Морковкин. — Вы — первый, кто за более чем двадцатилетний срок заинтересовался его судьбой. Мне его искренне жаль, но вы же знаете, что все мы люди подневольные… Может быть вы, молодой человек, похлопочите там, у себя, чтобы его хотя бы на старости лет выпустили из этих стен. У меня это так и не получилось, — со вздохом произнёс он.

— Похлопотать за кого? За Разуваева? — Я опешил. — Так он что, еще жив?

[1] Хотя фраза ассоциируется с И. В. Сталиным, нет точных исторических доказательств, что он ее произнес. Она скорее отражает дух советской эпохи, когда требовалось не только осуждение, но и активное созидание, а критика без предложений могла считаться неконструктивной. Есть мнения, что ее мог произносить конструктор Сергей Королёв.

[2] Первый в мире дефибриллятор (ДИ-03), генерирующий классический биполярный асимметричный квазисинусоидальный импульс Гурвича-Венина.

[3] Просветы красного цвета у сотрудников Первого Главного Управления (ПГУ) КГБ СССР на погонах символизировали их принадлежность к особой службе внешней разведки и специальным войскам/органам, опираясь на традиции дореволюционных специальных частей и обозначая элитарность.

[4] После окончания в 1951 г. Днепропетровского медицинского института В. М. Морковкин начал работать врачом небольшой (на 75 коек) Челябинской психиатрической больницы (колонии), затем стал ее главным врачом и главным психиатром Челябинской области.

В 1964 г. В. М. Морковкин был назначен главным врачом одного из крупнейших психиатрических стационаров страны — Московской городской клинической психиатрической больницы им. П. П. Кащенко, где провел большую работу по усовершенствованию системы обслуживания больных и внедрению научной организации труда.