Кремлевский кудесник

Глава 23

Машина, плавно покачиваясь на ухабах, быстро домчала нас до знакомого здания Научно-исследовательского института. Молчали мы почти всю дорогу, каждый был погружен в свои мысли. Яковлев что-то бубнил себе под нос, разбирая по косточкам нашу встречу, а я мысленно консультировался с Ланой, выстраивая возможные сценарии «предметной беседы».

«Волга» замерла у парадного входа. Мы молча вышли из машины.

— Я к себе, — хмуро бросил Яковлев, поправляя генеральский китель. — Если что — немедленно ставь меня в известность!

— Так точно, товарищ генерал-майор! — ответил я.

Вот только знать бы точно, что он имел ввиду под этим своим «если что»?

Мы прошли КПП, и Яковлев твердой походкой направился к своему кабинету. Я же свернул на лестницу, ведущую в нашу подвальную лабораторию. Едва я переступил порог помещения, на меня буквально набросились двое.

Первым был Лёва, мой младший научный сотрудник, худой, порывистый и сутулый, с вечно встревоженным взглядом.

— Родя… Родион Константинович! Наконец-то! Мы уже думали, вас… — он не договорил, выразительно округлив глаза.

Его тут же оттеснил Миша — рыжий и почти всегда весёлый балагур, но на этот раз он не решился шутить.

— Шеф, живой? Ну, и что там было, на Лубянке? Рассказывай же скорее!

Их дуэт разом замолк, когда за их спинами появилась сухонькая фигура профессора Разуваева. Он не бежал, как они, а шел медленно, по-старчески шаркая ногами по полу, но по его слегка суетным движениям я понял — он волнуется не меньше. Возвращаться в психушку ему не хотелось.

— Родион Константинович, — глухо произнес он. Не томите…

Наступила пауза. Я посмотрел на их напряженные, готовые к худшему лица — на испуганного Лёву, на собранного, но тревожного Мишу, на пытающегося сохранить профессорское достоинство Разуваева. Уголки моих губ сами собой поползли вверх.

— Ребята… Эраст Ипполитович… — начал я, стараясь сохранить максимально невозмутимый вид. — Вы немного ошиблись с локацией.

— В смысле? — в унисон выдохнули лаборанты.

— Вместо Лубянки, — я сделал эффектную паузу, наслаждаясь моментом, — я только что вернулся из Кремля, где лично беседовал с Леонидом Ильичом Брежневым.

В лаборатории воцарилась такая тишина, что стало слышно тонкое жужжание одного из высокочастотных генераторов. Лёва замер с открытым ртом. Миша непроизвольно вытер ладонь о халат. Лицо профессора Разуваева выражало чистейшее и неподдельное изумление, смешанное с надеждой, что его не вернут обратно в психушку.

— С… с кем? — переспросил наконец Лёва.

— С Брежневым, — повторил я уже без улыбки, глядя прямо на Разуваева. — Он даже «пошутил» на тему: сможем ли мы оживить товарища Ленина?

— Я так и знал, что этим закончится… — выдохнул старик.

— Брежнев сказал, что у нас с ним будет еще одна, более предметная беседа. Так что, Эраст Ипполитович, похоже, что «Лазарь» внезапно стал опять интересен на самом верху. Готовьтесь. Теперь нас ждет настоящая работа.

— Работа-то ждет… — ворчливо произнес пожилой профессор. — Но я боюсь, Родион Константинович, как бы вы в итоге не повторили мою судьбу. Будьте очень осторожны, мой юный друг! Я-то уже старик, а у вас еще вся жизнь впереди.

Тишина в лаборатории длилась еще несколько секунд, а затем взорвалась хаотичным водоворотом вопросов, восклицаний и предположений. Лёва и Миша заговорили одновременно, перебивая друг друга.

— С самим⁈ Лично⁈ И как он? Правда, что у него брови такие густые? — затараторил Лёва, а его встревоженность мгновенно сменилась любопытством подростка, хотя лоб он весьма здоровый.

— Да отстань ты со своими бровями! — Оттиснул его Миша, на мгновение вернувшись к своей привычной роли балагура. — Шеф, ты чего, генсеку пообещал? Оживим всех, товарищ генеральный, — шутливо передразнил он, копируя мой голос, — старичья в политбюро хватает… — Он тут же спохватился, неожиданно осознав, что его шутка может стоить нам всем слишком дорого, и умолк, нервно сглотнув.

— Миша, ты вообще, с головой дружишь? — накинулся на него Лёва. — Если об этом кто-нибудь узнает, ты даже сто первым километром[1] не отделаешься!

Миша, наконец-то полностью осознал, что он только что ляпнул, и стремительно побледнел.

— Скажи спасибо, что я постоянно нашу лабораторию на предмет чужих жучков проверяю, — поспешил наш технический специалист слегка успокоить Трофимова.

Профессор Разуваев не участвовал в этом «хаосе». Он молча опустился на стул, и его худая, сухонькая фигура на мгновение показалась мне совсем хрупкой. Он смотрел куда-то внутрь себя, и в его глазах читался не восторг, а глубокая, выстраданная тревога.

— Ох, — проворчал старик, — чувствую, добром и на этот раз всё не кончится.

Он посмотрел на меня, и в его взгляде я увидел нечто большее, чем просто страх за себя. Это была ответственность создателя, который прекрасно понимает, чем может обернуться для общества его детище, если оно вырвется из-под контроля. Наверное, подобные терзания испытывал Альфред Нобель, создатель динамита, из-за двойственной природы своего изобретения.

Взрывчатка, облегчающая строительство дорог и тоннелей, также использовалась в военных целях, прозвав его «торговцем смертью». Это побудило Нобеля к созданию Нобелевской премии как «искупление» и выражение надежды, что его наследие будет связано с миром, а не с разрушением. Он завещал свое состояние на премии за выдающиеся достижения в науке и мире.

— Возможно, вы и правы, Эраст Ипполитович, — кивнул я, тоже понимая, к чему может, в конечном итоге, привести «технология оживления мёртвых».

Радовало только одно — что эта технология не убивает, а как раз наоборот. Хотя для нас, её создателей, разработчиков и помощников, всё может оказаться ровно наоборот. И судьба старого профессора тому лучшее подтверждение. Пусть его и не устранили, но провести двадцать три года в зарытой психиатрической клинике — то еще удовольствие.

«Владимир, — неожиданно прозвучал в моей голове голос нейросети, — ваша память полностью восстановлена. Критические повреждения блоков памяти отсутствуют. По вашей предыдущей задаче подготовлена подробная информация по маньякам, убийцам и предателям Родины».

«Это просто отлично, красавица ты моя! — обрадовано воскликнул я. — Структурируй перечень, с указанием основных событий и дат».

«Выполнено», — произнесла Лана, развернув на весь интерфейс огромный список имён и фамилий.

Я и не думал, что их окажется столько! Я распорядился убрать этот список из поля моего зрения и дал новое задание — разыскать в моей памяти все значимые техногенные катастрофы — от падения самолётов, до аварий на атомных станциях. Одним словом, события, в которых погибли люди.

Не знаю как, но, может быть, хоть кому-то я смогу помочь. И вообще, надо всю известную мне информацию «скопировать» из моей головы на другой носитель — бумагу, или надиктовать на магнитную плёнку — мощности имеются… На всякий случай, если со мной что-нибудь случиться, то какие-то трагедии всё равно можно будет предотвратить.

«Зачем надиктовывать? — искренне удивилась Лана. — В стенах этого НИИ имеются, пусть и примитивные, но компьютеры серии ЕС-ЭВМ [2], в которых для хранения данных широко используются те самые накопители на магнитной ленте. Я могу попытаться слить необходимую информацию на эти носители».

«Отлично! — обрадовался я. — Попробуем воспользоваться этой возможностью. А я попытаюсь получить доступ к этому оборудованию».

Тем временем Лёва и Миша, уловив серьёзность момента, притихли и смотрели то на меня, то на профессора. Их ребяческое возбуждение от встречи с властью испарилось, сменившись тягостным предчувствием. Лаборатория, обычно наполненная гулом аппаратуры и нашей оживленной болтовней, погрузилась в звенящую тишину. Казалось, даже генераторы перестали жужжать, затаившись в ожидании.

Мне пришлось нарушить эту тишину. Как бы то ни было, а жизнь продолжалась.

— Так, товарищи дорогие! — произнёс я, оглядев свою немногочисленных, но верных соратников. — Давайте за работу! А её у нас — непочатый край! Нужно изложить наш успешный опыт с четким научным обоснованием! Эраст Ипполитович, вы нам поможете?

— Конечно, Родион Константинович, — согласно кивнул он. — Я надеюсь, что мы с вами теперь члены одной команды. У меня ведь ничего больше не осталось в жизни, кроме науки.

— Я рад, Эраст Ипполитович, что вы с нами, — честно ответил я. — Уверен, что всё у вас дальше будет хорошо.

В общем, распределив обязанности, я решил не откладывать получение допуска к ЭВМ в долгий ящик, и вновь отправился к Яковлеву. Если кто и мог мне помочь, то только он. Уверен, что в связи со слабой компьютерной базой, допуск к этим примитивным вычислительным машинам расписан по часам. Но у меня было, что ему предъявить — это будущая встреча с генсеком, к которой я, якобы, хотел подготовиться получше.

С Эдуардом Николаевичем мне, все-таки, удалось договориться. Хоть он и твердил, что время работы на ЭВМ расписано на месяцы вперёд. Что на эти машины чуть ли не ЦК с Госпланом виды имеет! Какой такой внеочередной доступ? Конечно, я его вполне понимал, и мне пришлось виртуозно вплести в речь намёк на встречу с генсеком.

Наконец, он тяжело вздохнул и потянулся к бланку.

— Ладно. Уговорил, красноречивый. Но предупреждаю — работать сможешь только ночью. С двадцати трёх до семи утра… И то, если договоришься с кем-нибудь из операторов вычислительного центра. Можешь смело обещать им отгулы и премии от моего лица. Но приказывать им я не стану. Понял, Гордеев?

— Так точно, товарищ генерал-майор! Это очень поможет… Спасибо большое, Эдуард Николаевич!

— Да иди уже, Гордеев! У меня от ваших открытий уже голова кругом идёт!

Я вышел из кабинета с документом на фирменном бланке, с жирной визой Яковлева. Этого мне было достаточно.

Оператор вычислительного центра, молодой паренёк по имени Игорь, скептически изучал бумагу, затем меня, потом снова бумагу. В его глазах читалась усталость после долгой смены и нежелание ввязываться в непонятную авантюру с ночным бдением.

Но упоминание о хорошей премии и двух отгулах, подкреплённое подписью самого генерал-майора Яковлева, да и моя несказанная благодарность, выраженная в виде двух бутылок «КВВК[3]», обнаруженных мной в сейфе лаборатории, сделали своё дело — паренёк, наконец, решился.

— Ну, если Яковлев разрешил… — медленно проговорил он, пожимая плечами. — Только я предупреждаю, «ЭВМ» сегодня капризничает. Магнитную ленту то и дело зажевывает…

— Ничего, Игорёк, справимся с Божьей помощью, — подмигнув, обнадёживающе улыбнулся я и хлопнул оператора по плечу.

Игорь мотнул головой и провёл меня в машинный зал. Воздух здесь был насыщен запахом озона, нагретого металла и пыли. Рядом с огромными, похожими на монолитные шкафы, блоками ЕС-ЭВМ скромно стоял тот самый терминал с накопителем на магнитной ленте — мой ключ к сохранению знаний из будущего.

— Вот здесь после одиннадцати, — произнес оператор. — Только не опаздывайте…

Ровно в двадцать три ноль-ноль я появился в машинном зале. Игорь, настроив моё рабочее место, и получив твердое обещание не нажимать ничего лишнего и не пинать агрегаты ногой, удалился в «комнату отдыха» гонять чаи. Я пристроился за пультом ЭВМ, чувствуя себя нелепо в этом храме вычислительной техники каменного века.

«Лана, ты меня слышишь?» — мысленно позвал я.

« Всегда на связи, Владимир. Готова к передаче данных. Но предупреждаю, скорость интерфейса ЭВМ крайне низка. Полный объём информации будет записываться приблизительно шесть часов сорок три минуты».

«Нас никто не торопит, красавица. Начинай. И вообще, как ты собираешься коннектиться с имеющейся аппаратурой? У неё же нет даже намёка на Bluetooth».

« Вокруг вас в воздухе присутствует статическое электричество значительной мощности, вызванное работой реле и вакуумных ламп, — без тени иронии ответила Лана. — Так же для установления низкоуровневого соединения мне потребуется использовать биоэлектрические потенциалы вашего тела в качестве проводника. Я модулирую сигнал через него, создавая микроскопические колебания в локальном электромагнитном поле. Проще говоря, вы должны прикоснуться к интерфейсному порту блока управления. Накопитель воспримет это как аналоговый сигнал и запишет на ленту. Это крайне неэффективно и чревато ошибками, но альтернативные каналы связи отсутствуют. Приготовьтесь, начинаю трансляцию».

Я послушно нащупал холодную металлическую контактную площадку на лицевой панели блока и прижал к ней указательный палец. По телу пробежал лёгкий, едва заметный ток, словно от статического разряда. Лампы на пульте ЭВМ вдруг беспричинно вспыхнули и погасли, а перфолента на выходном устройстве сама собой дёрнулась и замерла. «Соединение установлено, — произнёс чарующий голос нейросети. — Начинаю последовательную передачу пакетов данных на внешний носитель. Приятного вечера, Владимир».

Раздалось негромкое щёлканье реле, и бобины с магнитной лентой внешнего накопителя медленно повернулись. Я откинулся на спинку стула, наблюдая, как плёнка, словно кинолента, наматывается на приёмную катушку. На ней — тысячи и тысячи спасённых жизней. Если, конечно, с умом воспользоваться данной информацией.

Ведь вся боль и ошибки моего старого мира теперь упаковывались в аккуратные цифровые последовательности на примитивном магнитном носителе. Ведь я решил залить туда не только техногенные аварии и катастрофы, но и весь известный мне ход дальнейшей истории.

В соседней комнате зазвонил телефон. Я услышал сдержанный голос Игоря:

— Да, товарищ генерал-майор… Так точно, он здесь… Работа идёт… Слушаюсь!

Игорь положил трубку и выглянул в машинный зал, сухо бросил:

— Яковлев звонил. Спрашивал, как дела?

— Отлично дела! Спасибо, Игорь! — Кивнул я. — Можешь отдыхать — у меня всё под контролем.

Игорь вновь скрылся в «подсобке», а я продолжил. Процесс шел шатко-валко, напоминая попытку перекачать огромное озеро через садовый шланг. Лана периодически предупреждала о сбоях в пакетах данных, о необходимости повторной отправки.

А магнитная лента и впрямь время от времени зажевывалась, заставляя меня в панике её поправлять, пока этого не видел Игорь. Но Игорёша, похоже, в одно лицо уговорил один из моих дополнительных бонусов, и теперь мирно похрапывал.

К пяти утра главный блок данных — точные даты, координаты и причины крупнейших катастроф — был перенесен, так же, как и подробнейшие списки громких преступлений, обнаруженные Ланой в моей памяти. Остальное — историческая хроника, докачивалось уже на фоне первых лучей солнца, пробивавшихся сквозь пыльное окно.

В половину седьмого утра бобина остановилась, и Лана сообщила о завершении передачи данных.

«Соединение с ЭВМ разорвано. Данные записаны на магнитный носитель».

Теперь предстояло самое сложное — вынести плёнку. Просто так с бобиной под мышкой из здания НИИ КГБ СССР не уйдешь. Но мне нужно было обязательно её вынести.

Но план у меня уже был. Я аккуратно, стараясь не повредить хрупкую ленту, снял катушку с накопителя. Затем вытащил из внутреннего кармана заранее припасённый кусок серой упаковочной бумаги и бережно упаковал в неё бобину. Получился невзрачный сверток, который можно было принять за… Да за что угодно можно было принять.

Игорек беспробудно спал, и я, затаив дыхание, бесшумно открыл дверь машинного зала. Коридор был пуст. Несмотря на усталость, ноги сами понесли меня в сторону служебной лестницы, ведущей вниз, в технические помещения. Не к парадному выходу с вахтёров, а в другую строну, откуда был прямой ход в гаражный бокс, где стояли служебные «Волги».

Гараж был моей единственной лазейкой. Накануне я заметил, что огромные ворота для выезда машин снабжены калиткой для персонала. И водители, выходя покурить, частенько забывают её запереть. Сердце колотилось о рёбра, когда я пробрался в гараж. В полумраке пахло бензином, машинным маслом и металлом. Громадные ворота были закрыты. А вот калитка — нет!

Не теряя ни секунды, я выскочил на улицу, подбежал к забору и сквозь прутья выбросил бобину в желтеющие кусты с наружной стороны периметра. Теперь нужно было вернуться в НИИ, а затем выйти как обычно — через вертушку.

Я вышел на утренний, ещё свежий воздух, почти не веря своему успеху. Я залез в кусты. Пальцы нащупали магнитную плёнку, завернутую в бумагу. Я вылез из кустов на тротуар и, как ни в чем не бывало, пошёл вдоль дороги. Никто меня не окликнул. Никто не побежал вслед. Я не оборачивался и не ускорял шаг, стараясь дышать ровно. Просто шёл по улице, сжимая в потной руке сверток с надеждой на иное будущее.

Оставалось только спрятать его на вокзале в камере хранения, потому что другого надежного места мне в голову пока не приходило. Ну, не в общаге же мне это всё хранить? Я помчался по тротуару к ближайшей остановке, лавируя в плотном потоке людей, спешащих на работу.

— Гордеев! Ты совсем охренел, что ли? — Незнакомый мне женский голос неожиданно заставил меня отвлечься от дороги. — Ты, если и развёлся, не забывай, что у нас с тобой еще общий ребёнок остался!

Это что, моя бывшая? Вернее, Гордеевская?

Я рыскал глазами по сторонам, а под ноги не смотрел. Это меня и подвело — бессонная ночь и взвинченное состояние дали о себе знать: зацепившись носком ботинка за бордюр, я споткнулся и рухнул на проезжую часть, прямо под колеса несущегося грузовика…

[1] «Сто первый километр» — неофициальный термин, обозначающий способ ограничения в правах, применявшийся в СССР к отдельным категориям граждан. Им запрещалось селиться в пределах 100-километровой зоны от государственной границы СССР и вокруг Москвы, Ленинграда, столиц союзных республик, других крупных, а также «закрытых» городов.

[2] ЕС ЭВМ (Единая система электронных вычислительных машин) — советская серия компьютеров, аналоги серий System/360 и System/370 фирмы IBM, выпускавшихся в США с 1964 года. Программно и аппаратно (только на уровне интерфейса внешних устройств) совместимы со своими американскими прообразами. Активно эксплуатировались в СССР и странах СЭВ с 1971 по 1990 годы, после чего стали выходить из эксплуатации и примерно к 2000-м годам практически исчезли. Решение о клонировании американских ЭВМ вместо интенсификации собственных разработок вызвало трения в тогдашнем руководстве советской компьютерной отраслью.

[3] КВВК — это аббревиатура «Коньяк Выдержанный Высшего Качества», которая используется в российской классификации коньяков и обозначает напиток со спиртами выдержки не менее 8 лет (обычно 8–10 лет) с крепостью 43–45%, указывая на высокое качество и долгую выдержку продукта.