Кремлевский кудесник

Глава 12

После этого разговора я почувствовал, как на меня наваливается свинцовая усталость. Не отвечая Лане, я просто повалился на подушку, и сознание тут же поглотила чёрная дыра беспамятства. Даже скрипучие, и выпирающие из продавленного дивана пружины, впивающиеся в мои бока, не сумели мне помешать.

Времени на сон было катастрофически мало, несколько жалких часов, но тело, измождённое моральным и физическим потрясениями, ухватилось за эту передышку с животной жадностью. Я провалился в тяжёлое, без сновидений, забытье, и успел немного отдохнуть, прежде чем мир грубо вернулся ко мне в образе Лёвы Дынникова.

— Родь, вставай, а то проспишь! — Раздался голос моего коллеги и подчинённого, громкий, бодрый и вопиюще не соответствующий моему состоянию. Но ведь он тоже не спал всю ночь. Да и со мной нанервничался, а по голосу этого не скажешь. — Вставай-вставай! Рабочий день вот-вот начнётся, старик! — Он тряхнул меня за плечо, а его слова прозвучали как приговор.

Я с трудом разлепил глаза. Вернее, один. Правый. Второй глаз никак не хотел открываться. Но когда я всё-таки справился — бытовка раздвоилась в предрассветных сумерках. Еще какое-то время пришлось потратить на то, чтобы сфокусировать зрение.

— Родь, ну ты чего? — вновь окликнул меня Лёва. — Вставай уже! Сейчас чай будем пить!

Не Владимир. Родион. Новое имя обожгло горечью утраты. Но я приказал себе не думать об этом. Что сделано — то сделано. Ушедшего не вернуть!

Я поднялся с дивана и бегом рванул в душ, на который у меня не хватило сил прошлой ночью. Ледяная вода обожгла кожу, смывая остатки сна, крупицы соли и липкое чувство вины. Я вглядывался в своё новое лицо в зеркале, ища в чертах незнакомца хоть крупицу себя. Но пока не находил.

Выйдя из душа и натянув свою слегка влажную одежду, пахнувшую морской солью, я уже более-менее пришел в себя. А Лёва уже вовсю суетился: электрический чайник издавал знакомое шипение, а на тарелке красовались скромные бутерброды из черного хлеба с колбасой.

— Садись, позавтракаем, — кивнул мне Лёва, разливая по стаканам с уже засыпанной в них, как и вчера, щепотью заварки, ядрёный кипяток.

Дынников что-то болтал о предстоящих делах, о планах на выходные, и я молча кивал, слушая вполуха и потягивая из граненого стакана обжигающе-горячий чай, время от времени сплёвывая с губ прилипшие чаинки.

Я взял с тарелки первый бутерброд и откусил. И… замер. Вкус был настолько ярким, насыщенным и естественным, что это меня очень поразило. Я и не думал, что эти вкусовые ощущения могут меня настолько зацепить. Конечно, я еще был дико голоден — за вчерашний день у меня в желудке не было ни крошки. Но это…

Хлеб — плотный, чуть влажноватый, с отчетливым вкусом ржаной кислинки. Колбаса — с явным ароматом настоящего мяса и специй, а не безликая соевая масса, к которой я привык в своем времени. Это была простая, но вместе с тем «честная» еда.

В моем же времени, при всем чудовищном изобилии, еда давно уже стала продуктом пищевой инженерии — красивой, но бездушной и, зачастую, еще и весьма вредной, да и безвкусной. Здесь же каждый продукт имел свой характер, свой неповторимый вкус.

Проглотив первый бутерброд, я посмотрел на Лёву, который тоже с аппетитом уплетал свой завтрак. Я сделал еще один глоток, глядя на коллегу поверх края кружки.

— Лёв, а с чего всё это вообще началось? — спросил я, стараясь, чтобы голос звучал как можно естественней. — Ну, этот проект… опыт с камерой сенсорной депривации и… подключением к тому… мертвецу. Кто до этого додумался?

Лёва перестал жевать и удивленно поднял брови. Затем он положил недоеденный бутерброд на тарелку, медленно опустил кружку на стол и уставился на меня широко раскрытыми глазами. Его удивление было настолько искренним и неподдельным, что стало почти физически ощутимым.

— Ро-о-одь… — выдавил он наконец. — Ты… Ты вообще в порядке? Голова как, не болит? А температура? — Он отодвинул тарелку в сторону и наклонился ко мне через стол, трогая ладонью мой вспотевший от горячего чая лоб. Его лицо выражало неподдельную тревогу. — Вроде, не критично… Ты же… ты же сам всем этим руководил. Это же был твой проект! Мы же вчера, перед тем, как тебя к этому жмурику подключить, три часа протоколы синхронизации биоэнергетических потоков проверяли. А сегодня ты спрашиваешь, кто это всё придумал? С тобой точно всё в порядке, Родион?

Пальцы Левы на моем лбу были прохладными, а взгляд — столь искренне испуганным, что у меня внутри все оборвалось. Это был мой провал. Первая же попытка что-то выяснить — выдала меня с головой. Я слишком поторопился, как следует не подготовил почву. Мозг лихорадочно заработал, пытаясь найти хоть какое-то правдоподобное объяснение.

«Владимир, — неожиданно подала голос Лана, — срочно сошлитесь на амнезию после вчерашнего случая — это ваш единственный выход!»

Я отвел руку Лёвы, сделал вид, что поправляю мокрые волосы, а затем помассировал виски, изобразив слабость и легкую дезориентацию в пространстве.

— Голова… да, еще немного гудит, — сказал я, стараясь, чтобы голос звучал уставшим и растерянным. — И… тут самое странное, Лёв…. После вчерашнего этого… подключения и скачка температуры я чувствую провалы… в памяти. Отдельные моменты всплывают, но… Черт побери, я даже не помню, где живу!

— Ёлки зелёные! Так именно поэтому ты вчера в лабораторию пришёл? — догадался Дынников. — Обычно ж предупреждаешь…

Я посмотрел на него прямо, вкладывая в взгляд всю возможную искренность.

— Лёва, я сказал это тебе, потому что доверяю. И потому что иначе никак. Мне нужна твоя помощь. Но ты должен мне кое-что пообещать.

Лева слушал, не отрывая от меня глаз, и его первоначальное удивление постепенно сменилось пониманием и серьезностью ученого, столкнувшегося с неизученным побочным эффектом.

— Что обещать? Конечно, Родион, все что угодно…

— Что бы ни произошло, что бы ты ни заметил во мне… странного, — я сделал паузу, подбирая слова. — Ты никому об этом не расскажешь. Никому, слышишь! Ни руководству, ни коллегам из смежных отделов. Абсолютно никому!

Лева нахмурился и кивнул.

— Но… Может в больничку тебе?

— Нет! — мои пальцы инстинктивно вцепились в край стола. Резкость моего тона заставила его вздрогнуть. Я тут же сбавил обороты. — Нет, Лев. Это не просто провал в памяти. Это… я сам пока не понимаю, что это? Это может быть ключом к чему-то большему. К тому проекту, что мы сейчас ведём. Ведь я получил часть памяти того тела… При этом потерял часть своей… Это всё может быть взаимосвязано, понимаешь? — продолжил я гнать пургу.

Я видел, что он колеблется, поэтому еще чуть надавил:

— Если об этом станет известно, меня тут же отстранят от проекта, закормят таблетками и упрячут в стационар на обследования. Весь наш труд, все, чего мы уже добились, пойдет насмарку. Ты же понимаешь?

— Но Родион… это же неправильно… Это твое здоровье, а если…

— Я беру всю ответственность на себя, — перебил я его. — Обещай мне, Лёва! Пожалуйста! Только тебе я могу довериться, — я не стал добавлять «пока что», но мысленно уже готовил почву для следующего шага. — Ну, разве что… Мишке — он тоже может заметить какие-то нестыковки. Так что лучше, если вы оба будете в курсе и сможете меня подстраховать. Но больше — никому. Договорились?

Лева тяжело вздохнул и потер переносицу. Он явно был в смятении, но авторитет Родиона, его лидерская роль в их маленьком тандеме, сделали свое дело. Он кивнул.

— Хорошо. Договорились. Никому. Ну, кроме Мишки. Но ты уверен, что…

— Спасибо, друг! — На этот раз я его перебил, с облегчением выдохнув.

Первое испытание пройдено. Про вчерашний день я молчу — мне просто повезло, что всё сложилось подобным образом. Итак, я — попаданец из будущего, да еще и в чужое тело, обзавёлся своей первой легендой — внезапными провалами в памяти после эксперимента.

Это было хоть какое-то, но объяснение. Объяснение тому, почему я могу не знать элементарных вещей, могу вести себя странно, говорить не теми словами или смотреть на привычные для них вещи как на чудо. Вроде того самого примитивного бутерброда, вкус которого стал для меня чуть ли не откровением. Ну, либо в голове у меня что-то основательно сломалось.

Рано или поздно мои подчиненные и коллеги стали бы замечать эти странности. Теперь же у них будет официальная, пусть и секретная для всех остальных, версия. Версия, которую я смогу постепенно развивать, подгоняя под реальное положение вещей.

— Да, ладно, — Лева снова потянулся к своему бутерброду, — мы же друзья. А что конкретно ты хотел узнать? Ну, по проведённому вчера опыту?

— С чего вы… вернее, мы… — сбивчиво уточнил я, — взяли, что если соединить проводами мозг живого и мозг умершего человека, можно прочитать память мертвеца?

Лёва ответил не сразу. Он смотрел на меня так, будто пытался прочесть что-то у меня на лбу, чтобы понять масштаб катастрофы.

— Родион, ты мне сейчас точно мозги не пудришь? — наконец произнёс. Его стал сухим, серьёзным и деловым.

— Лёва, вот делать мне больше не хрен! — Я сделал вид, что разозлился. — У меня голова кругом идёт… а ты⁈ Скажи, у меня, случайно, семьи нет? — Решил я еще подкинуть уголька в топку. — Жены, детей, родителей?

— Ты что, и этого не помнишь? — ахнул Дынников, в изумлении распахнув глаза.

Я не знаю, как они не вылезли у него из орбит.

— А… что… есть? — Теперь уже и мой голос предательски дрогнул.

Я даже представить себе не мог, как мне придется жить с чужими людьми, которых я даже в лицо не видел. Да еще прилежно изображать любящего мужа и отца… На такое моих актёрских способностей точно не хватит. Сорвусь… Во ей-ей сорвусь, или испорчу жизнь хорошим людям.

Лева снова отложил еду и посмотрел на меня с тихим ужасом. Он тяжело вздохнул, словно собираясь с мыслями, а затем выдал, предварительно выругавшись:

— Твою мать, Родя! Сын у тебя есть и жена…

Моё сердце заледенело, ухнув куда в район пяток, но Лёва продолжил:

— … была. Вы с ней развелись полгода назад — ей не нравилось, что ты постоянно на работе пропадаешь…

— Я убью тебя, лодочник! — Я едва не кинулся на Дынникова с кулаками. — С этого и надо было начинать! Фух… — Я облегчённо вздохнул.

— Ну, ты чего? — обиженно засопел Дынников.

— А ты сам представь, каково это — изображать невесть что перед совершенно незнакомым тебе человеком…

— Ты их совсем-совсем не помнишь?

— Совсем, Лёва! Совсем! То есть абсолютно! А родители?

— Отец у тебя уже давно умер, — сообщил мне Дынников, — он с фронта очень израненный пришёл. А мать где-то в области живёт, вы с ней редко видитесь.

«Ну, что ж, — вновь раздался в моей голове чарующий голос Ланы, — поздравляю, Владимир — это почти идеальная стартовая позиция!»

А ведь она права, всё могло сложиться гораздо хуже.

— Постой, Родион, а нас с Мишкой ты же помнишь?

— Вас с Мишкой, да еще Эдуарда Николаевича помню… Но смутно, — тут же добавил я, — пришлось напрягаться, чтобы вспомнить. А вот остальное — как в тумане. Так что там с этим опытом? — Вновь вернулся я к интересующей теме. — Как мне вообще такое в голову могло прийти: читать память мёртвого человека?

— Родь, ну это же был не первый и не единственный наш опыт. Мы шли к этому больше года. Ты сам всегда говорил, что память — это не «призрак», а материальный, электрохимический след — «узор» нейронных связей и магнитного поля мозга. И это всё не может исчезнуть мгновенно после смерти… э-э-э… объекта исследований…

Он сделал глоток чая, собираясь с мыслями.

— Да, — кивнул я, — мне известно, что после прекращения сердечной сократительной активности кровь перестает поступать к мозгу, и он начинает отключаться.

— Да, — продолжил Дынников, — процесс выключения мозга может растягиваться на несколько часов, в течение которых присутствует мозговая активность. Опытным путём нам удалось установить: если с момента смерти прошло не более шести, а в некоторых отдельных случаях — двенадцати часов, мозг можно «прикурить», как автомобиль с севшим аккумулятором. Просто подключить к источнику электрического тока определённых параметров. Для каждого объекта такие параметры приходится подбирать опытным путём. Электрическая проводимость мозга у всех разная. У меня, например, маленькая, а у тебя — большая.

Я с интересом слушал своего подчинённого, не замечая, как уплетаю один бутер за другим.

— Сначала были крысы. Мы фиксировали биоэлектрическую активность «прикуренного» мозга мертвой крысы, которую пытались считать с помощью живой крысы, присоединённой к мертвой с помощью проводов через специально созданный нами синхронизатор биоритмов и нейронной активности мозга.

— Это я уже успел ощутить на своей шкуре, — кисло усмехнулся я, потирая еще саднящие ранки на шее.

— Сложность заключалась в том, чтобы синхронизовать всплеск активности излучаемых электромагнитных полей мертвого мозга с живым. Вначале были постоянные сбои, помехи, но нам удавалось уловить закономерности, которые, в конце концов, оформились в четкий алгоритм действий. Результаты стали стабильнее. Да и крысы перестали дохнуть из-за наших ошибок — мы разобрались, в какие именно области мозга надо заводить контакты…

— Погоди, а как вы… ну, то есть мы… понимали, что опыт прошёл удачно? Какой критерий использовали, кроме того, что крыса выживала?

— В качестве теста мы использовали лабиринт. Мертвая крыса прекрасно в нём ориентировалась, находя корм, тогда как живая ни разу в нём не была…

— А после опыта, я так понимаю, она в нем тоже успешно находила корм?

— Точно! Ты вспомнил, Родион? — радостно воскликнул он, но тут же «потух», когда я покачал головой.

— Нет, Лёва — просто логически домыслил. Что дальше?

— Мы выдвинули гипотезу, что мозг живого оператора может вполне устойчиво получать информацию от мертвого. По крайней мере, считывать события, лежащие на коротком отрезке до времени смерти. А вчерашний опыт был первой попыткой на… на человеческом материале. Ты сам настоял на этом. Говорил, что теория проверена, риски просчитаны и, пока мы не попробуем… на себе… мы не поймём… А тут и свежий «донор» подвернулся…

— Ну, да, это я знаю — Собакин притащил.

— Мы всё дотошно проверили: оборудование и прочее… Минимизировали возможные конфликты биоэлектрических полей. И у нас всё получилось, Родя!

— Получилось, — не стал я спорить. — Я действительно прочёл его память как раскрытую книгу. Вот только свою куда-то потерял…

— Да… — неожиданно добавил Дынников. — На самом начальном этапе мы использовали наработки наших коллег начала пятидесятых годов по схожей тематике, которые ты случайно обнаружил в архиве…

— В каком архиве? Что за разработки? — вскинулся я, проглотив остатки последнего бутерброда.

Дынников замялся, вновь потер переносицу (я заметил, что он всегда так делает, когда нервничает), избегая моего взгляда.

— Ну, в том самом… Архив КГБ. Папка из спецхрана… — Он судорожно сглотнул. — «Совершенно секретно» и «Хранить вечно». Там были материалы еще времен Спецотдела при ВЧК-ОГПУ-НКВД. Наши предшественники тоже пытались в своё время создать устройство для съёма информации с мозга… Чтобы допрашивать даже мёртвых, понимаешь?

— Кажется, понимаю… — качнул я головой.

— Но у них ничего не вышло, — для чего-то перешёл на шёпот Лёва, — слишком грубые и грязные методы, слишком мощные электрические разряды. Они просто выжигали нейронные связи, оставляя после себя пепел. Но их теоретические наработки попытались использовать позже: в конце сороковых — начале пятидесятых. А вот уже те выкладки по синхронизации биомагнитных полей мозга… они были весьма интересны.

— И чем же? — поинтересовался я.

— Мы взяли за основу черновые выкладки некоего доцента Разуваева, выдвинувшего в 1952-ом году теорию об электромагнитном «отпечатке» личности. Его опыты доказывали, что сознание не угасает мгновенно, а еще несколько часов существует как автономный сгусток энергии и информации, которую можно извлечь из мертвого тела. Но вскоре его работы были прекращены, а самого доцента объявили душевнобольным и закрыли на Канатчиковой даче[1].

[1] Психиатрическая клиническая больница № 1 имени Н. А. Алексеева (Алексеевская больница, с 1922 по 1994 — имени П. П. Кащенко; также известна в простонародье как Кащенко, Канатчикова дача) — психиатрическая клиника в Москве, расположенная по адресу Загородное шоссе, д. 2.