Кремлевский кудесник

Глава 21

В общем, отметили мы на славу. Так, что у меня в висках до сих пор стучит, а во рту натуральная пустыня Сахары. Я медленно, чтобы не спровоцировать новый приступ тошноты, открыл глаза и огляделся. Место, где я оказался, мне было совершенно неизвестно. И я вообще не помнил, как сюда попал.

Потолок над головой был низким, штукатурка слегка треснувшей. Я лежал, пытаясь собрать в кучу обрывки воспоминаний. Ресторан… Не сказать, чтобы слишком уж шикарный, но по советским меркам очень даже ничего. Генеральский дуэт из Яковлева с Красильниковым, который, кажется, и заплатил за всю нашу развесёлую компанию и не давал опустеть бокалам.

Помню были еще красильниковские ребята-опера из «двойки» — Николай и Марат, которые-то по моему мутному описанию и сумели отыскать похищенных детей. Они-то в подробностях и рассказали, как всё это и происходило. Ну, и радовались, как и все мы, что всё закончилось хорошо.

Смутные воспоминания, как тосты шли один за другим: за спасенных детей, за науку, за Эраста Ипполитовича, за меня, «кудесника»… Потом чья-то машина, промозглый ночной воздух, уже явственно пахнувший подступающей осенью. Смутно помню табличку на здании — «Общежитие для сотрудников Всесоюзного НИИ комплексных проблем», где я (вернее, Гордеев), видимо, и жил.

Как я нашел свою комнату, как её открыл, как добрался до кровати — загадка. Последнее, что помню отчетливо — это ощущение, как холодный металлический ключ провернулся в замке, и дверь, наконец, поддалась, впустив меня в кромешную тьму. А дальше — провал.

Я медленно сел на кровати, отчего в висках застучало с новой силой. Комната, в которой я оказался, была на редкость унылым зрелищем — стандартная общага советского образца. Она была крошечной, квадратов шестнадцать, не больше. Желтоватые обои на стенах, потрескавшийся линолеум на полу.

Убогий скарб, казалось, был специально подобран, чтобы вызывать тоску. У стены — письменный стол с поцарапанной столешницей, за ним — простой деревянный стул. Рядом с кроватью, на которой я лежал, — тумбочка с облупившимся лаком. Сама кровать с панцирной сеткой прогибалась под весом с характерным скрипом. В углу стоял нехитрый шкаф для одежды.

Мысль о том, что это моя комната, была настолько чужеродной, что я решил проверить её. С трудом поднявшись, я подошёл к тумбочке. Ящик скрипнул, нехотя выдвигаясь. Внутри лежала аккуратная стопка бумаг в картонной папке с тесёмками. На самом верху — пропуск во ВНИИ КП с моей, вернее, гордеевской фотографией.

Рядом — удостоверение сотрудника КГБ на имя Родиона Константиновича Гордеева. Похоже, что эти документы я положил в тумбочку на автомате — ведь я их уже видел. А вот с остальными документами стоило ознакомиться повнимательнее, чтобы в дальнейшем не проколоться.

Перво-наперво паспорт. Да-да, та самая темно-красная серпасто-молоткастая книжица с золотым гербом СССР на обложке, которую кто-то там доставал из широких штанин. Гордеевская же лежала в картонной папке. Я схватил паспорт и раскрыл: всё точно — Гордеев Родион Константинович, 22 декабря 1948-го года рождения. Выходило, что мне, вернее, ему — сейчас почти тридцать один год.

Полистал. Имелся штемпель о разводе, а также запись в графе дети — у Гордеева действительно имелся сын. По всей видимости, это и был отец Руслана. Так что я в этом смысле ничего не изменил. Было бы куда сложнее, если бы он к этому времени еще не родился.

Тогда вероятность рождения Руслана вообще стремилась бы к нулю. Но тогда возник бы временной парадокс — если бы Руслан Гордеев не родился, то кто бы (пусть, и не специально) отправил моё сознание в прошлое? Ведь я же правильно рассуждаю? Не будь его, и нейросети в моей голове не было бы!

Там обнаружился диплом — к моему изумлению физмат, и другие документы — аспирантура, кандидатская, а затем и докторская степень. Московская школа КГБ…

«Владимир, открыта небольшая часть блока памяти Родиона Гордеева, — неожиданно сообщила Лана. — Найденная информация — документы, послужили триггером и существенно помогли с поиском».

И перед моими «глазами» на чудовищной «перемотке» (но, я все понимал, словно вспоминал нечто давно забытое) проскочила «служебная жизнь» Родиона: лейтенант в двадцать четыре года, старший лейтенант в двадцать семь, капитан к тридцати годам, и вот, совсем недавно — майор.

Часть памяти появилась, но вот личная, про семью, детей и родителей — хоть шаром кати.

«Молодец, Лана, продолжай работать в этом направлении!» — похвалил я нейросеть, хотя она в похвале и не нуждалась.

«Задание принято… и… спасибо, Владимир!» — последовал ответ, который меня слегка поразил.

Но я не стал сильно заморачиваться на этот счет, мало ли, что там мне показалось.

Я вернул документы в папку, и убрал обратно в ящик тумбочки, задвинув его на место. Скрип старого дерева прозвучал как финальный аккорд в этом странном ритуале знакомства с самим собой — нынешним собой — Родионом Гордеевым.

Теперь предстояло самое сложное — увидеть свое новое лицо. Ведь за два предыдущих дня, проведённых в прошлом, я старательно избегал смотреться в зеркало. Мельком, конечно видел, но старался не прикипать к нему взглядом, чтобы никто не заметил, как я в него пялюсь.

Я подошел к небольшому зеркалу, висевшему над столом. Стекло было мутным, с местами треснутой и облезшей амальгамой, но отражение оказалось достаточно четким. На меня смотрел незнакомый мужчина с жестковатым, волевым лицом, коротко стриженными темными волосами и внимательным, уставшим взглядом серых глаз.

Черты были правильные, правда, немного резкие, а в уголках губ залегли две глубокие складки — следы либо привычной усмешки, либо постоянного напряжения. Я попытался улыбнуться. Отражение криво и неохотно скривило рот. Ну, мне так показалось. Жутковатое чувство…

Я владел этим лицом, но абсолютно не чувствовал его и не признавал своим. И да, в нем отчётливо улавливалось сходство с Русланом Гордеевым. Они явно состояли в родстве.

«Владимир, я активировала базовые моторные и речевые шаблоны Гордеева, — снова прозвучал голос Ланы. — Это должно помочь в первичной адаптации и снизить риск несоответствующего поведения. Вы так быстрее свыкнитесь с этим телом».

«Спасибо, — мысленно ответил я. — А что с памятью? Семья, друзья? Без этого я слепой котенок».

«Работа продолжается. Доступ к личным воспоминаниям требует больше времени и, желательно, наличия мощных триггеров. Рекомендую осмотреть комнату более детально. Личные вещи могут послужить 'ключами».

Я окинул взглядом свое новое жилище. Кроме документов, в комнате должно было быть что-то еще, что-то личное. Я начал с простого — с карманов пиджака, висевшего на спинке стула. Внутренний карман был пуст, а в боковом лежала пачка болгарских сигарет «Родопи» и зажигалка.

Я машинально потянулся за сигаретой, но вовремя остановил себя — это не моё желание. Курение, похоже, одна из привычек Гордеева, к которой мне, некурящему, предстояло «привыкнуть», искусно её имитировать — начинать курить я не собирался. Но надо, по крайне мере, на первых порах, чтобы не вызывать подозрения.

Затем я открыл дверцу нехитрого шкафа. Висело несколько рубашек, пара брюк, еще один форменный китель, только старый, заношенный, еще с погонами старшего лейтенанта и гражданский пиджак. Все добротное, кроме кителя, но без особых изысков.

И больше ничего лишнего. Ни фотографий, ни безделушек. Похоже, Родион Гордеев был человеком строгим и аскетичным, не склонным к сантиментам. Либо такие вещи остались на его старом месте жительства, откуда он съехал в эту общагу после развода с женой. И теперь всё его время занимает только работа, как мне и рассказывал Руслан.

В этот момент в дверь постучали. Три резких, отчетливых удара. В висках эти удары тут же отозвалось колоколом, а желудок сделал попытку вывернуться наизнанку. Черт! Да когда же успел вчера так накидаться? Похмелье, которое я старательно игнорировал, разом накрыло с новой силой.

Сквозь зубы я мысленно выругался всеми известными мне словами, оценивая расстояние до двери как марафонскую дистанцию.

— Ох-ох-ох… — пыхтел я, продвигаясь к двери. — Чё ж я маленький не сдох? Отрубите мне кто-нибудь эту башку…

И на эту ругань мгновенно отозвалась нейросеть, беззвучно и ясно прозвучав в сознании:

«Владимир, я могу временно заблокировать нейронные пути, ответственные за обработку болевых сигналов от похмельного синдрома. Это облегчит ваше физическое состояние».

Я замер на полпути к двери.

«ЧТО⁈ И ты это только сейчас вспомнила? Да я же реально помирал последние полчаса!»

«Владимир, это вы сами только что сформулировали запрос, соответствующий моим протоколам вмешательства в сенсорное восприятие пользователя, – невозмутимо парировала Лана. — До этого вы выражали недовольство исключительно в форме нецелевых ругательств, не содержащих конкретных указаний. Я же, напомню, нейросеть, а не экстрасенс. Мне нужны четкие команды.Напомню вам протокол 14-B, подпункт 'Г»: «Не угадывать желания пользователя во избежание непрошенного вмешательства в его нейробиологию».

«Подпункт „Г“? — Я с силой потер виски. — Похоже твой Разработчик — Руслан, никогда с похмелья не поднимался. Ладно, включай уже свою „анестезию“, пока я не передумал и не решил выброситься в окно, чтобы это всё поскорее закончилось».

«Активирую, - бесстрастно отозвалась сеть . — Вы можете ощутить легкое головокружение».

И буквально через секунду свинцовая чушка в черепе начала медленно плавиться, и грёбанный молотобоец куда-то смылся, оставив мои виски в покое. Давящая боль отступила, оставив после себя лишь странную, слегка ватную легкость. Я тут же вздохнул с облегчением.

«Вот это да… — выдохнул я уже без сарказма. — Вот это торжество современных технологий! Ну, на этот счет мы с тобой еще поговорим!»

«Буду ожидать нашего разговора с нетерпением!»

Тля, да она еще и ёрничает? Эйфория длилась ровно до следующей серии стуков в дверь, на этот раз более настойчивых и, как мне показалось, раздраженных. Тело, уже не отягощенное болью, легко понесло меня к источнику звука. Я щелкнул замком и потянул дверь на себя. На пороге, прислонившись к косяку, стояло… воплощение тоски и разрухи.

Это был молодой человек лет двадцати пяти, но в тот момент он выглядел как минимум на девяносто. Бледное, землистого оттенка лицо, глаза, красные и слезящиеся, смотрели на меня с немым укором, будто именно я был виновником его страданий.

Его некогда пышная шевелюра сейчас напоминала гнездо взъерошенной птицы, а сам он был облачен в мятую рубашку и штаны, в которых, похоже, он и улёгся спать, не раздеваясь. Это был Лёва Дынников, мой подчинённый и, видимо, сосед по общежитию.

— Родь… — просипел он с интонацией умирающего лебедя, а из его рта пахнуло такой мощной волной перегара, что, мне на секундочку показалась, что даже Лана в моей голове вздрогнула (Хотя от меня, я подозреваю, сейчас шибает не лучше). — Ты… небось… тоже еле ноги волочишь и… дышишь через раз?

Он помолчал и судорожно сглотнул, словно пытаясь протолкнуть обратно подступающую тошноту.

— Говорила мне мама — не смешивай, сынок… — произнёс он, и вновь замолчал, а его лицо посерело еще больше.

— Мама тебе другое говорила, — усмехнулся я, — не пей сынок, а то козлёночком станешь!

— А… я смотрю, ты живчиком… Значит, таблетку уже принял с утра… — продолжил он, с тоской глядя куда-то мне за спину.

— Отчего такие подозрения? Может, я похмелился?

Лёва на моих глазах сменил цвет от серого до серо-буро-малинового с явным оттенком зеленцы. Даже рот прикрыл рукой. Некоторое время он стоял неподвижно, лишь слегка подрагивая и стараясь загнать обратно сработавший рвотный рефлекс. К моему глубокому облегчению у него это прекрасно получилось.

— Не-е-е… — наконец произнёс он, немного отдышавшись. — Мы с тобой не первый год — ты не похмеляешься, как и я…

М-да, еще один прокол.

— Всё когда-нибудь случается в первый раз, — пожал я плечами, постаравшись перевести всё в шутку. — Сейчас дам тебе таблетку — у меня, вроде, оставались еще… — Пока я обыскивал комнату, в одном из ящиков тумбочки, рядом с одиноким носком и пачкой сигарет, я мельком видел початую бумажную упаковку цитрамона.

Я развернулся и направился к тумбочке. Движения были уверенными, боль прошла абсолютно. Лана явно знала свое дело. Я открыл ящик, отодвинул носок и достал заветную упаковку. Таблеток оставалось три штуки. Лёве точно хватит, а уж и без них обойдусь, раз нейросеть разобралась с этой проблемой.

— На, держи! — Вернувшись к двери — Лева не пошел за мной следом, а стоял, привалившись лбом к прохладной стене, выкрашенной зелёной краской, я протянул спасительный препарат своему помощнику.

Лева посмотрел на таблетки с таким благоговением, будто я только что вручил ему ключи от рая.

Он сунул две таблетки в рот тут же, у двери, и принялся с шумом глотать слюну, пытаясь протолкнуть их внутрь без воды.

— Спасибо, Родик… — сипел он. — Выручил… — Он тяжело вздохнул, сделал шаг назад, чтобы пойти к себе, но вдруг замер и прищурил свои красные, слезящиеся глаза.

— Слушай, а ты чего такой… бодрый? И глаза ясные. Не похоже, чтобы тебя вчерашнее вообще зацепило. Но я же помню, как тебя на себе тащил до комнаты…Неужели цитрамон так быстро помог?

— Сейчас и тебе поможет, — пообещал я Дынникову, поглядывая на часы. — Иди-ка приляг на полчасика — нам на службу скоро. И в порядок себя приведи! И зубы обязательно почисть!

— Да… пожалуй… пойду… лягу… — протянул Лёва.

Он развернулся и поплелся по коридору, немного пошатываясь. Я закрыл дверь, прислонился к ней спиной и облегчённо выдохнул.

Первое испытание было пройдено. Теперь предстояло привести себя в порядок и двигаться на работу, где меня ждали новые рифы и подводные камни в виде людей, которые знали «меня» куда лучше, чем я сам. Спустя час, приведя себя в более-менее человеческий вид с помощью ледяной воды и бритвы (с которой пришлось потрудиться, осваивая новые, чужие изгибы собственного лица), я вышел в коридор.

К моему удивлению, Лёва уже поджидал меня. Выглядел он, конечно, не идеально — под глазами все еще лежали фиолетовые тени, а сам он напоминал сильно помятый, но тщательно отглаженный лист бумаги. Однако, в его глазах уже не стояла та посталкогольная жуть, что была там час назад. Цитрамон и короткий сон сделали свое дело.

— Жив? — криво улыбнулся я.

— Вроде…- буркнул он в ответ. — Только мир до сих пор кажется слишком громким и ярким.

Дорога до НИИ заняла не больше десяти минут пешком — это нам повезло, что общага находилась рядом с местом работы. Лёва молчал, сосредоточенно дыша и стараясь не смотреть на блики утреннего солнца в лужах — ночью прошёл дождь. Я же, пользуясь анестезией от Ланы, чувствовал себя если не прекрасно, то уж точно бодрым огурцом, только что сорванным с грядки.

Пройдя КПП, длинный коридор и лестницу в подвал, мы наконец вошли в нашу лабораторию.

Первое, что я увидел, войдя в лабораторию, был не привычный хаос проводов и приборов, а… генерал-майора Яковлева. Он стоял у стойки с оборудованием, заложив руки за спину, и смотрел на нас с Лёвой с таким выражением лица, будто мы опоздали на три часа, а не пришли за десять минут до начала рабочего дня.

Эдуард Николаевич нетерпеливо кашлянул, устремив свой взгляд, тяжелый и пронзительный, прямо на меня.

— Гордеев, ну где тебя носит?

— А в чем дело, товарищ генерал-майор? — Я сделал шаг вперед, внутренне собравшись. — Вроде бы не опоздал.

Яковлев приблизился ко мне и, понизив голос, выложил новость, от которой у меня похолодело внутри.

— Через час, — произнёс Яковлев, бросив взгляд на часы, — нас с тобой ожидает у себя председатель Комитета Государственной Безопасной Юрий Владимирович Андропов. Лично! А ты говоришь, что не опоздал…