Князь поневоле. Большая война

Глава 5

Кёнигсберг предстал перед нами сквозь жёлтую плотную пелену газа как город из самого ужасного сна. Мой тяжёлый танк медленно продвигался по главному проспекту, гусеницы с хрустом перемалывали битое стекло, бетонную и кирпичную крошку. Сквозь смотровую щель я видел лишь очертания тотальной разрухи после нескольких недель сражений за сам город и его предместья. Смотреть на старый немецкий город было страшно — вывернутые трамвайные рельсы, обугленные деревья, застывшие в последнем порыве ветра, фасады домов, изрешечённые снарядами, словно гигантские пчелиные соты. Противогаз стягивал лицо тугой резиновой удавкой, каждый вдох давался с усилием, а выдыхаемый воздух запотевал стёкла окуляров, заставляя постоянно протирать их дрожащей перчаткой.

Мы ехали вперёд, хотя направления в мёртвом городе уже не было. Танк кренился на развороченной улице, и я смотрел, как из-под гусениц вылетают мелкие обломки того, что некогда было чьим-то домом. Обрывки газет и обоев, переломанная мебель, кукла без одного глаза, осколки посуды — всё это на мгновение появлялось в поле зрения, чтобы сразу же быть раздавленным многотонной стальной машиной. Газ в городе висел в воздухе, пропитав каждый камень, каждую щель, каждый оставшийся лист на мёртвых деревьях.

Я вспомнил, каким видел Кёнигсберг в довоенных путеводителях — аккуратные готические шпили, мосты через Прегель, уютные кафе на набережной с летними столиками. Теперь же передо мной был лишь ощипанный скелет города, обтянутый жёлтой коркой ядовитого тумана. Через разбитые витрины магазинов просматривались тёмные провалы внутренностей зданий, где ещё не везде успели погаснуть пожары, добавляя к запаху газа едкий аромат горелой древесины и чего-то сладковато-тошнотворного — наверное, горелой человеческой плоти.

Танк внезапно накренился, переезжая через что-то мягкое. Я не стал смотреть в смотровую щель, но прекрасно знал, что это было. Тела здесь лежали повсюду — некоторые в немецкой форме, другие в гражданском, большинство уже без лиц, с почерневшими от газа руками, застывшими в последней агонии, окровавленные и покрытые пеплом. Мы шли по ним, как по адской брусчатке, и это было самым страшным — не видеть земли под трупами. Уж не знаю, какой была причина такого решения, но немцы до последнего не выводили гражданских из города. Конечно, некоторые семьи старались выбираться из прусской столицы собственными силами, успев только услышать о приближающихся войсках России. Вот только централизованных мероприятий по выведению гражданских из-под военного удара не было. Возможно, немцы ожидали того, что наши воины не будут колотить из всех орудий по городу, но такие их надежды не были оправданы. Русская Императорская Армия била по городу-крепости из всего, что было под рукой. Била залпами артиллерия, выкатывались танки на позиции и били по крепостям, системы Циолковского расчерчивали небо чёрными линиями, взрывами украшая городские улицы.

Временами сквозь жёлтую мглу проступали силуэты других «Туров» нашей роты. Они двигались медленно, осторожно, как слепые звери в неизвестной местности. Иногда один из них останавливался, и тогда по радио раздавалось хриплое: «Застрял» или «Нужна помощь». Но чаще мы молчали, потому что нечего было сказать. Этот город уже давно перестал быть целью — он стал лишь препятствием, которое нужно было преодолеть, как преодолевают грязную лужу, не задумываясь о её глубине.

Я смотрел на карту, где аккуратно были обозначены кварталы, парки, каналы — всё то, чего уже не существовало. Компас показывал верное направление, но куда мы шли? К центру города? К победе? К новым смертям? Может, правильнее было бы развернуть колонну и уйти из этого ада, оставив его тем, кто его создал — мёртвым и умирающим. Но развернуться было нельзя, поскольку нужно было осмотреть каждую улицу на предмет возможных очагов сопротивления немногочисленных немецких подразделений, которые остались в городе, разрушенном щедрыми артиллерийскими обстрелами.

Мы шли вперёд, потому что другого выбора не было. Шли, оставляя за собой колею из обломков и трупов, шли, задыхаясь в своих противогазах, шли, зная, что даже если мы возьмём этот город, он уже никогда не будет тем Кёнигсбергом, о котором писали в книгах. Он станет лишь ещё одним призраком на карте войны, ещё одним напоминанием о том, до чего мы можем дойти в своём стремлении уничтожить друг друга. Конечно, остатки газа рано или поздно вымоются дождями, но сколько пройдёт перед тем, как сюда вновь смогут заселиться люди?

Где-то справа рухнула стена, обнажив внутренности какого-то здания — возможно, школы или больницы. На мгновение в разрыве облаков газа показалось солнце, осветившее груду детских парт, смешанных с медицинскими койками. Затем пыль снова сомкнулась, и мы продолжили путь сквозь этот жёлтый ад, где не осталось ни живых, ни мёртвых — только мы, запертые в своих стальных гробах, и вечный газ, наполняющий лёгкие даже сквозь фильтры противогазов.

Я вдруг осознал, что мы уже давно не воюем. Мы просто движемся сквозь последствия, сквозь то, что осталось после настоящей войны. И самое страшное было то, что где-то впереди нас ждали новые Кёнигсберги, новые газовые облака, новые горы трупов. А мы будем идти через них, потому что остановиться — значит признать, что всё это было зря.

Танк дёрнулся, преодолевая очередное препятствие. В смотровую щель мелькнула рука — детская, маленькая, с растопыренными пальцами, будто что-то ищущая в воздухе. Затем она исчезла под гусеницей, и мы поехали дальше, в глубь жёлтого ада, где не было ни времени, ни надежды, только вечная война, в которой победителей не будет.

Неожиданно по броне застучало. Десяток ударов произошёл всего за секунду, и я едва не пригнулся от неведомого стрелка, хотя я находился за толстым слоем брони. Явно где-то среди руин затесался отряд немецких солдат. Уж не знаю, на что они вообще рассчитывали со своими пулемётами против тяжести танков, но и сидеть просто так в отравленном насквозь городе без движения никто не мог.

Неизвестный стрелок скрывался в развалинах одного из многочисленных, практически разрушенных до основания домов. Его заприметил второй танк, идущий вместе с нами параллельно по городским улицам. Из ствола танка ударила огненная роза, и взрыв расцвёл в руинах, поднимая разорванное на части тело вместе с его вооружением. Я же выдохнул, понимая, что если бы у врага сейчас был гранатомёт или хотя бы полноценная связка из гранат, то нас могли подорвать. Само собой, у местных «колотушек» не было столь серьёзного заряда, чтобы подорвать тяжелейшую машину, но если объединить их в тяжёлую связку, то можно раскурочить ствол, сбить одну из гусениц или же подорвать двигатель при очень удачном попадании. Впрочем, стычка была не последней из тех, что ожидали нас в этом разрушенном городе.

Мы подъезжали к порту, когда танк вздрогнул, будто споткнувшись о невидимую преграду, и первый снаряд ударил в стену дома справа. Кирпичная пыль взметнулась жёлтым фонтаном, смешиваясь с ядовитым туманом, и в тот же миг из развалин брызнули оранжевые вспышки выстрелов. Немцы. Они прятались в подвалах разрушенных домов, в воронках от снарядов, в скелетах сгоревших трамваев — последние защитники мёртвого города, решившие унести с собой в могилу как можно больше наших.

Я приказал механику ехать дальше, одновременно хватая переговорную трубку, чтобы предупредить остальные экипажи. «Тур» рыкнул дизелем, рванувшись к ближайшему укрытию — полуразрушенной каменной арке, что когда-то была входом в портовые склады. Сквозь запотевшие стёкла прицела я видел, как два других наших танка разворачиваются в боевую линию, их башни поворачиваются, ища цели в этом жёлтом мареве. Немцы стреляли из всего, что у них осталось — винтовок, пулемётов, лёгких пушек, которые получалось хоть как-то перемещать по заражённым химикатами руинам. Один из снарядов чиркнул по башне левого «Тура», оставив чёрный след на броне и серьёзную борозду.

Звено ответило первым залпом. Орудия грохнули почти одновременно, и стена дома, где засели германские отряды, сложилась вовнутрь. Камни, балки, обломки мебели — всё смешалось в чёрно-жёлтом вихре. Однако уже через секунду со стороны развалин вновь засвистели новые очереди. Они знали свой город, каждую воронку, улицу и камушек, каждый проход через руины.

Второй залп. Третий. В вихре пыли приходилось стрелять практически наугад, просто по вспышкам выстрелов, по движению практически невидимых теней в газовой желтоватой дымке. Немцы отвечали с фанатичным упорством обречённых. Раздался выстрел в метре от нашего борта, осыпав броню крупными осколками. Танк вздрогнул, но двинулся вперёд, давя развалины, превращая их в большую груду щебня вместе с теми, кто там прятался.

Вдруг сквозь жёлтую пелену я различил движение — группа немцев перебегала от одного укрытия к другому. Их фигуры в противогазах выглядели призрачными, нереальными, будто порождения этого ядовитого ада. Я развернул башню, поймал в прицел бегущего солдата с длинной винтовкой на плече. Ударил выстрел, и бегущий отряд разорвало на мясные кусочки крупными осколками, поднимая ещё большее облако пыли.

Бой превратился в хаотичную перестрелку среди развалин. Мы стреляли почти в упор, не видя порой врага за пять шагов. Немцы бросались под танки со связками гранат, их тела взрывались под нашими гусеницами, но следующий уже бежал навстречу смерти. Один из «Туров» получил попадание в борт — его экипаж выскакивал из горящей машины, и немцы расстреливали их в спину, пока они бежали к укрытию. Это была одной из первых потерь в танках с самого начала боёв.

Я приказал механику дать задний ход, чтобы прикрыть своих. Наш танк развернулся, подставив немцам лобовую броню, и мы открыли огонь из единственного танкового пулемёта. Фигуры в серо-зелёных мундирах падали, исчезали в развалинах, но их становилось только больше — словно сам мёртвый город порождал новых защитников.

Вдруг земля содрогнулась — где-то в порту взорвался склад боеприпасов. Огненный гриб на секунду разорвал жёлтую пелену, осветив кошмарную картину: десятки, сотни немцев, ползущих к нам по развалинам, цепляющихся за камни, стреляющих из последних сил. Они умирали, но не сдавались, и в этот момент я понял, что мы воюем уже не с солдатами, а с самой смертью.

Мы продолжали стрелять, пока не кончились снаряды. Потом давили их гусеницами, пока не заклинило левую. Потом отбивались из пулемётов, пока стволы не перегрелись. И когда наконец наступила тишина, мы сидели в своём стальном гробу, задыхаясь от пороховых газов и собственного пота, и смотрели на поле боя, усеянное телами в серых и зелёных мундирах, перемешанных в последнем объятии смерти.

— Если каждый город придётся так брать, то от Европы к концу войны ничего не останется.

Сретенский выражал общие ощущения многих офицеров, собравшихся подле погибшего города, по руинам которого бродили немногочисленные отряды пехотинцев, выискивая оставшиеся мелкие остатки противников, разбросанных по руинам тут и там. Их было немного, поскольку мало кто вообще мог проживать в заражённом городе, на котором нет-нет, но продолжали появляться новые облака газа — взрывались заложенные в городе заряды химикатов.

— Теперь вы понимаете, что быстрой война не будет. — Хмыкнул я, потягивая из стакана затрофеенный в одном из домов германских аристократов.

Осенняя кампания войны подходила к своему логическому концу. Все понимали, что дальше будет зима, а значит вести наступления будет слишком сложно, отчего и активность боестолкновений сильно упадёт, а обе стороны банально встанут на своих позициях, стараясь максимально глубоко закопаться в постепенно замерзающую землю. А это значит, что как только снег сойдёт и земля хоть немного просохнет, то война из относительно подвижной теперь станет окопной. Братскому союзу не удалось войти ни на территорию России, ни достигнуть хоть каких-то ощутимых успехов во Франции, вовремя успевшей окопаться не только на своих территориях, но и поддержать бельгийцев в их противостоянии с германскими наступающими частями. Хотя Франции с каждым месяцем противостояния будет становиться всё сложнее и сложнее. В отличие от России, у неё не было значительных ресурсов в пешей доступности, а значит и экономическая ситуация будет ухудшаться. Россия легко могла пополнять человеческие и природные ресурсы, тогда как союзникам по альянсу для этого придётся налаживать сообщение со своими африканскими колониями, а сделать это в условиях тотального морского превосходства противника было не так уж и просто. Да и Африку война тоже стороной не обошла, пусть и характеризовалась куда меньшими темпами. Да, британцы старались захватить куда более разрозненные колонии французов, но их попытка высадиться на Мадагаскар увенчалась крахом и уничтожением четырёх полков на островном берегу.

— Чувствую, что следующий год будет только сложнее. — Показал свою мысль один из офицеров. — Японцы уже покушаются на наши берега. На Дальнем Востоке формируются новые подразделения, но им же придётся остаться на месте.

Да уж, наши первоочередные успехи в этой войне будут сильно подпорчены, если японцы решат перейти на сторону противника. Всё же, у них армия была почти под два миллиона человек, которую они могли направить не только на широкий китайский фронт, но ещё и на войну в американскую часть России, которой и без того приходилось весьма несладко из-за ситуации с британскими владениями на континенте. До прямых столкновений там ещё дойти не успело, но вот действия групп диверсантов сложно было не заметить. Такие группы посылали и русские, и британцы. Они действовали совершенно автономно, нападая на промышленные объекты, солдатские посты и кордоны, группы патрульных. Конечно, действия таких партизан так или иначе старались пресекать, но такая странная война всё же понемногу протекала в Новом Свете.

Впрочем, всегда существовала возможность того, что японцы примут нашу сторону, несмотря на все имеющиеся территориальные конфликты. Всё же, Империя Восходящего Солнца давно точила зуб на колонии Великобритании в Австралии и Океании. Да, так необходимого японцам жизненного пространства там было не столь много, как этого бы хотелось, но не придётся бодаться с громадными русскими войсками, успевшими провести ограниченную, но эффективную мобилизацию ещё до начала войны. Японцы в последнее время воевали исключительно с китайскими партизанами, слабо вооружёнными, плохо подготовленными, но высокомотивированными. Впрочем, одно дело воевать против самых простых партизан, а другое — против большой регулярной армии, успевшей получить опыт на полях Европейского театра военных действий и ограниченно перевооружившейся. Тем более, что война в условиях сложного сибирского климата и не очень развитой инфраструктуры. Такая война будет в крайней степени тяжёлой для обеих сторон, и далеко не факт, что получится организовать серьёзное продвижение в этих условиях, и далеко не факт, что игра будет стоить свеч.

Я задумался, пытаясь понять, какие действия нужно будет предпринять зимой. Зима обещает быть лютой, и есть высокий шанс, что в таких условиях танки использовать будет сложно. Они смогут перемещаться даже по толстому слою снега, но с куда меньшей эффективностью. Впрочем, не мне решать, как будет разворачиваться зимняя кампания.