Князь поневоле. Большая война

Глава 10

Одно наступление легионеров сразу перетекало в следующее. Казалось, что сама земля под их ногами рвалась вперёд, увлекаемая неудержимым порывом к освобождению. Нельзя было останавливать эту силу, несмотря на усталость воинов. Они раз за разом наступали, прыгали от позиции до позиции, стараясь ворваться в траншеи врага на плечах отступающих. В этом легионерам помогали дивизия под руководством Сретенского, чьи умелые фланговые удары расшатывали австрийскую оборону, как давно прогнивший деревянный забор.

К концу очередной атаки, когда солнце, бледное и холодное, начало клониться к горизонту, окрашивая небо в грязно-розовые тона, я стоял на склоне холма, опираясь на танковую броню, чувствуя под ладонью ледяное прикосновение металла, и наблюдал через линзы бинокля за происходящим на австрийских позициях. То, что я видел, было не просто неожиданным — оно было сюрреалистичным, выбивающимся из всех канонов военной науки и солдатского опыта. Совсем нехарактерно и не укладывалось в привычные рамки войны.

Венгерские солдаты в сине-серых шинелях вылезали из мокрых весенних окопов без оружия, подняв руки вверх и размахивая самодельными флагами с белыми полотнищами. Некоторые просто сидели на брустверах и курили, нисколько не опасаясь приближающихся стальных махин, которые сломили уже не одну линию обороны, перемололи своими траками не одну роту полк, а может, и целые дивизии. Офицеры в глубоких касках с гербами семейства Габсбургов бегали вдоль траншей, размахивая пистолетами, но их резвые голоса тонули в гуле солдатского ропота. Нескольких даже скрутили. Солдаты хватали своих бывших офицеров с какой-то простотой и народной элегантностью — били по головам прикладами, связывали запястья верёвками за спинами и укладывали штабелями вдоль окопов.

— Ваше сиятельство, — подошёл ко мне однорукий капитан Жданов, тогда как в единственной руке он держал донесение, — Третья рота тридцать четвёртого венгерского полка отказалась выполнять приказ. Они сложили оружие и требуют переговоров с «братьями по крови».

Я опустил бинокль, с удивлением смотря на Жданова. Шум битвы стих так же внезапно, как и начался. Для военного времени вокруг было непривычно тихо — ни выстрелов, ни громоподобных снарядов, ни хлопков гранат. Даже привычный гул моторов наших танков замер. Один лишь ветер, порывистый и сырой, разбавлял эту тотальную, звенящую тишину, донося тихие голоса переговаривающихся легионеров, смех, оклики на незнакомом языке. Эта тишина после ада оглушала.

— Какие переговоры? — спросил я, хотя уже догадывался.

— С нашими легионерами. Узнали, что против них воюют их же земляки. — Жданов усмехнулся, — Говорят, не будут стрелять в своих.

Мы спустились к передовым позициям. На нейтральной полосе, среди воронок и километров намотанной ржавой проволоки, уже собралась группа венгров в двадцать голов, без оружия. Впереди стоял младший офицер с повязкой на голове, сквозь которую проступало побуревшее пятно крови. Легионеры из числа венгров осторожно подходили сзади, также лишённые оружия, переговариваясь на своём необычном языке.

Я подошел ближе. Запах сырой земли, пороха, крови и человеческого пота ударил в нос. Унтер, краснолицый, с налитыми кровью глазами, кричал что-то на ломаном немецком, требуя немедленно вернуться в окопы, но его собственные солдаты перебивали его, громко, напористо, отвечая по-венгерски. Тон их голосов не оставлял сомнений — приказу не подчинятся. Один из наших легионеров — высокий парень с лицом, изуродованным оспой — вдруг засмеялся, громко и раскатисто, как гром среди внезапной тишины, и обнял венгерского солдата, как старого друга. Тот ответил ему тем же, и на его усталом лице расплылась широкая, почти детская улыбка. Этот жест, простой и человечный, был сильнее всех манифестов.

— Что происходит? — спросил я у стоявшего рядом словака.

— Они из одной деревни, ваше сиятельство, — перевёл он, — Раззнакомились. Теперь этот — он кивнул на венгерского солдата в австрийской форме — говорит, что не будет стрелять в земляка.

Офицер в австрийской каске выхватил пистолет и выстрелил в воздух. Венгры вздрогнули, но не разошлись. Тогда он направил ствол в толпу — и в этот момент из траншеи выскочил молодой солдат и выбил пистолет ударом приклада. Каска слетела с головы офицера, обнажив аккуратно зализанную пробором голову.

— Бунт! — прошептал Жданов, — Они бунтуют против своих.

Это было похоже на эпидемию. По всей линии фронта венгерские части отказывались сражаться. Где-то офицерам удавалось удержать контроль — тогда слышались редкие выстрелы, но чаще солдаты просто сидели в окопах, игнорируя приказы. В одном месте целая рота перешла к нам, неся на плечах связанного капитана — подарок «братьям-освободителям».

Я приказал легионерам выдвинуться вперёд — без оружия, с белыми повязками на рукавах. Они шли к австрийским окопам, крича что-то на своих языках. В ответ из траншей летели то ли оскорбления, то ли приветствия — я не понимал, но видно было, что дисциплина у противника рассыпается, как песок сквозь пальцы.

К вечеру фронт на нашем участке фактически перестал существовать. Ставка австрийцев, которые они сделали на второй по количеству народ в империи, который, в отличие от многочисленных славянских народов, должен был отличаться большей лояльностью короне, полностью провалилась. Венгры массами переходили к нам или просто расходились по домам, бросая оружие. Оставшиеся австрийские части спешно отступали, боясь быть окружёнными. Наши разведчики докладывали, что в тылу у противника царит хаос — солдаты грабят обозы, офицеры стреляют в непокорных, а по дорогам бредут толпы дезертиров, движущихся к фронту для перехода на сторону восставших, возвращающихся в свои города и деревни, либо уходящие для создания собственных партизанских отрядов для борьбы с властью Габсбургов.

Я сидел у костра, слушая доклады, и думал о странной логике войны. Мы потратили месяцы, пытаясь прорвать этот фронт снарядами и штыками — а разрушили его всего за несколько дней, просто показав этим людям, что у них есть выбор. Легионеры, которых ещё недавно презирали как предателей, теперь оказались катализатором мятежа, искрой, от которой вспыхнуло пламя тотального восстания.

— Завтра двинемся вперёд, — сказал я Жданову, — Если венгры не хотят воевать, значит, путь на Будапешт открыт.

Ночь была неспокойной. Где-то вдалеке горели австрийские склады, и зарево освещало небо кровавым отсветом. Я лежал в палатке, но не мог уснуть — в голове звучали голоса тех венгров, что перешли к нам сегодня. Они говорили о доме, о семье, о том, как устали воевать за чужие интересы. И в их словах не было ненависти к нам — только горечь и усталость от бессмысленной бойни.

Утром, когда туман ещё стелился по долинам, ко мне прибежал связной:

— Ваше сиятельство! Венгры прислали парламентёров! Говорят, целый полк готов сложить оружие, если мы гарантируем, что их отправят домой!

Я вышел из палатки. На опушке стояли три человека в потрёпанных мундирах — два пожилых солдата и молоденький лейтенант. У одного в руках был белый флаг, сшитый из, как мне показалось, офицерской рубашки.

— Мы не воюем больше, — сказал лейтенант по-немецки, — Наши солдаты говорят: хватит. Если ваши обещания правда — мы сдаёмся.

Я посмотрел на их лица — усталые, обросшие, с тёмными кругами под глазами. Не враги — просто люди, застрявшие в жерновах истории.

— Ваши условия? — спросил я.

— Отпустите наших домой. Не всех — знаем, что пленных отправляют в лагеря. Но раненых, больных… — он замолчал, потом добавил: — И скажите вашим легионерам… Скажите, что мы не виним их.

Это было начало конца. То, что произошло на нашем участке фронта, вскоре повторилось по всей линии. Венгерские части отказывались воевать, чехи и словаки массово сдавались в плен, узнавая о «своих» в рядах русской армии. Австро-Венгерская империя, и без того державшаяся на честном слове, начала разваливаться по швам — и первой треснула её самая неспокойная часть: Венгрия.

Донесения о беспорядках в венгерской столице пришли глубокой ночью. Я сидел в штабной палатке, разбирая карты, когда в дверь резко постучали. Вошёл Лыков — начальник полевой контрразведки, его лицо было бледным, а глаза горели холодным огнём. В руках он держал пачку листов, исписанных убористым почерком.

— Ваше сиятельство, Будапешт в огне.

Он разложил передо мной бумаги: сводки агентурных данных, перехваченные письма, вырванные из газет заметки. Все они говорили об одном — в столице Венгрии начался бунт.

— Когда?

— Три дня назад. Первые стычки у здания парламента. Вчера уже баррикады на улицах. Сегодня — стрельба. Наши агенты передают: народ вышел на улицы с требованием независимости. Австрийские чиновники бегут, немцы вводят войска.

Я пробежался глазами по отчётам.

«…толпа разгромила полицейский участок на площади Кошута…»

«…студенты университета подожгли портреты императора…»

«…венгерские полки, вызванные для подавления беспорядков, отказались стрелять в народ…»

Лыков протянул мне фотографию — размытый, но чёткий снимок: площадь перед парламентом, забитая людьми. Над толпой колыхались знамёна — не австро-венгерские, а красно-бело-зелёные, венгерские.

— Они требуют независимости?

— И прекращения войны. Говорят, что Габсбурги их предали, что Венгрия кормит всю империю, а взамен получает только трупы.

Я откинулся в кресле, ощущая странное смешение триумфа и тревоги. Мы этого хотели — мы рассчитывали на это. Но теперь, когда бунт вспыхнул по-настоящему, я понимал: дальше будет только хуже. Если у венгров хватит смелости, то начнутся сложные городские бои, а если нет, то начнутся тотальные казни, которых этот город не видел очень давно.

Утром я собрал командиров венгерских легионеров. Их было пятеро — бывшие офицеры и унтеры, перешедшие на нашу сторону. Они сидели за столом, мрачные, сжатые, будто ожидая приговора.

— Вы знаете, что происходит в Будапеште?

Они переглянулись.

— Знаем, — сказал старший из них, капитан Балинт. Его лицо было изрезано шрамами, а глаза горели холодным огнём. — Наши люди поднялись. Наконец.

— Что они хотят?

— Свободы. — Он ударил кулаком по столу. — Хотя бы той, что вы обещали. Хотя бы шанса решать самим.

— А если мы войдём в город? Как они отреагируют?

Балинт усмехнулся.

— Если вы войдёте как завоеватели — будут драться. Если как союзники… — Он пожал плечами. — Тогда, возможно, откроют ворота.

Я кивнул.

— А немцы?

— Немцы будут убивать. До последнего.

Вечером я отправил донесение Александру Александровичу:

«Будапешт охвачен восстанием. Венгерские части на фронте отказываются подчиняться. Немцы вводят карателей. Если ударим сейчас — можем взять город без боя. Но нужны гарантии: Венгрия должна получить автономию. Иначе восстание превратится в резню.»

Ответ пришёл через час.

«Действуйте. Гарантии будут. Но сначала — город.»

Я посмотрел на карту. До Будапешта — меньше ста километров. Завтра мы двинемся вперёд.

Дым от горящих деревень поднимался чёрными столбами на горизонте. Я стоял на колокольне полуразрушенной церкви в захваченном нами селе и через бинокль наблюдал, как по дороге из Комарно движутся немецкие части. Не обычные пехотные полки — гвардейцы кайзера. Их чёрные мундиры резко выделялись на фоне выжженной земли, а стальные каски блестели под утренним солнцем.

— Ваше сиятельство, — подошёл ко мне Семён, его лицо было покрыто сажей и пороховой копотью, — Разведка вернулась. Немцы вешают каждого десятого в захваченных деревнях. Вчера в Шарошпатаке расстреляли всю мужскую гимназию — заподозрили, что прячут повстанцев.

Я почувствовал, как сжимаются кулаки. В бинокль было видно, как немцы строят в шеренгу группу крестьян у дороги. Офицер в чёрной форме с черепом на меховой шапке что-то кричал, размахивая пистолетом. Потом раздалась пулемётная очередь…

— Спускайтесь, — резко сказал я. — Собирайте командиров.

В подвале бывшего сельского совета, где мы устроили штаб, собрались все командиры рот — русские офицеры и легионеры. Воздух был густым от табачного дыма и человеческого пота. На столе лежала карта с отметками немецких позиций.

— Немцы перебросили три карательные дивизии, — начал я, тыча пальцем в отметки. — Они действуют по стандартной схеме: зачистка населённых пунктов, расстрелы заложников, уничтожение инфраструктуры. Их задача — террором подавить восстание.

Капитан Жданов, его пустой рукав заткнут за ремень, хмыкнул:

— Дураки. Так они только больше людей к восстанию подтолкнут.

— Именно, — кивнул я. — Но пока они успевают. Вчера они сожгли три моста через Дунай. Сегодня перерезали телеграфные линии. Если так пойдёт дальше, восстание в Будапеште захлебнётся без поддержки.

Старый чешский капрал, теперь уже лейтенант нашего легиона, постучал костяшками пальцев по столу:

— Так что будем делать, князь?

Я развернул другую карту — схему железных дорог.

— Мы ударим здесь, — ткнул в узловую станцию Вац. — Главный узел снабжения карателей. Возьмём его — и немцы останутся без боеприпасов и подкреплений.

Ночь перед атакой выдалась беспокойной. Я обошел позиции, проверяя готовность. Легионеры — чехи, словаки, венгры — чистили трофейные «манлихеры», набивали патронами подсумки. Многие писали письма — на клочках бумаги, обрывках газет. Один молодой венгр, бывший студент, читал товарищам стихи.

На рассвете мы пошли в атаку. Четыре наших «Тура», перекрашенных в грязно-белый зимний камуфляж, выдвинулись первыми. Их широкие гусеницы легко преодолели промёрзшую грязь. За танками шли легионеры — в белых маскхалатах, с примкнутыми штыками.

Немцы не ожидали удара по станции. Первые снаряды наших танков разнесли в щепки деревянные бараки, где спали гвардейцы. Пулемётные очереди выкосили тех, кто выбегал в нижнем белье, не успев схватить оружие.

Я шёл во второй цепи, чувствуя, как ледяной ветер режет лицо. В ушах стоял оглушительный грохот — наши танки методично разрушали станционные постройки. Где-то слева взорвался склад с боеприпасами — оранжевый гриб взметнулся в небо, осветив весь бой адским светом.

— Вперёд! К путям! — закричал я, но мой голос потонул в грохоте.

Легионеры бежали к железнодорожным путям, где стояли готовые к отправке составы. Один — с боеприпасами, другой — с продовольствием, третий — с углём. Венгры из нашего отряда быстро разобрались с паровозными бригадами — те даже не сопротивлялись, увидев своих соотечественников.

— Мины! — крикнул кто-то. — Закладывайте мины!

Мы заминировали всё, что могли. Паровозы, стрелочные посты, водонапорную башню. Когда последние наши бойцы отошли на безопасное расстояние, прогремела серия взрывов. Станция Вац превратилась в горящие руины.

Отходили мы уже при свете пожаров. Немцы пытались контратаковать, но наши танки отсекали их пулемётным огнём. Я оглянулся на горящую станцию — главная артерия снабжения карателей была перерезана. Теперь им оставалось либо отступать, либо голодать.

В деревне нас ждал гонец от Александра Александровича. В донесении было всего три слова: «Будапешт ждёт. Вперёд.»

Я посмотрел на карту. До венгерской столицы оставалось меньше пятидесяти вёрст. Теперь, с перерезанными коммуникациями, немцы не смогут перебросить подкрепления. Путь был открыт.

Но я знал — самые тяжёлые бои ещё впереди. Немцы не сдадут Будапешт без боя. И карательные отряды, оставшиеся без снабжения, станут ещё более жестокими.