Князь поневоле. Большая война

Глава 16

Тонкие бумажные стены пропускали мягкий солнечный свет, окрашивая комнату в бледно-золотистые тона. Я аккуратно сидел на жёстком татами, стараясь не шевелиться, ведь любой мой жест, каждый вздох теперь имел значение. В соседней комнате слышался быстрый шепот слуг, осторожные шаги по деревянному поскрипывающему полу.

— Ваша светлость, — тихо произнёс за моей спиной Устов, — через десять минут нас пригласят на приём. Будьте готовы.

Я кивнул дворянину, не отрывая взгляда от сада за окном. Там, среди искусственно насыпанных холмов и карликовых сосен, медленно двигался седой старый садовник. Сгорбленный, он будто нёс на своих плечах тяжесть прожитых лет, он тщательно подстригал и без того идеально обработанный куст. Это точно было не пустой труд — он показывал, что японцы показывали, что каждое дело доводят до конца, стараясь довести до совершенства даже то, что уже и без того было безупречно.

Дверь беззвучно скользнула в сторону и там появился молодой мужчина:

— Пожалуйте. — Он поклонился и шагнул назад.

Мы пошли по длинным коридорам, наши сапоги глухо стучали по полированному дереву. Ламердорф, бывший нашим номинальным главой, нервно поправлял воротник — мелкие капли пота блестели на его бледной шее.

— Помните, — шепнул он нам, — сегодня не будет никаких окончательных решений. Проводим лишь разведку боем.

Чайный павильон оказался крошечным деревянным строением, стоящим на сваях над озером. Войдя внутрь, я сразу понял ловушку — низкие сиденья, рассчитанные на японцев, заставляли европейцев нелепо горбиться, теряя достоинство.

Императорского двора не было — только пятеро японцев в строгих кимоно. В центре — седой генерал с лицом, как будто вырезанным из желтоватого камня. Я узнал его сразу: Ямагата Аритомо, «Отец японской армии», человек, разгромивший китайские войска на Шандунском полуострове в одна тысяча девятьсот седьмом, разменяв жизни своих трёх рот на тридцать тысяч взятых в котёл китайцев. Пусть внешним видом и статностью он сильно уступал русским генералам, но вот серьёзности в одних только глазах хватило бы на несколько рот офицеров.

— Садитесь, пожалуйста, — сказал он по-французски, указывая на подушки.

Мы опустились на циновки. Мои колени предательски хрустнули. Церемония переговоров началась с подношения чая. Молодая женщина в синем кимоно разливала густую зелёную жидкость по грубым деревянным чашкам — намеренно некрасивым, почти что крестьянским.

— Ваш блистательный успех под Веной впечатляет. — начал Ямагата, вдыхая ароматный чай, — Наши советники предполагали, что Габсбурги смогут удержать фронт как минимум полтора года, но они оказались значительно слабее любых наших предположений. Жаль, очень жаль, это старое семейство правило над Веной немногим меньше семи веков. Впрочем, я не стал бы так быстро их хоронить.

Я заметил, как его глаза скользнули по моим наградам — особенно долго задержались на Георгиевском кресте за удачное наступление на Одере, полученном задним числом перед самым отбытием из императорской ставки.

— Успех был бы невозможен без жертв наших солдат, — осторожно ответил я.

В комнате повисла тишина. Японцы ждали — проверяли, насколько мы готовы торговаться.

Ламердорф заёрзал:

— Его Величество Император Всероссийский выражает надежду…

Ямагата поднял руку — едва заметное движение, но Ламердорф сразу замолчал.

— Война — это шахматы, — сказал генерал, расставляя на низком столике фигурки из слоновой кости. — Европа — чёрные. Азия — белые. — Он передвинул ладью. — Но где место России?

В этот момент дверь приоткрылась. Молодой офицер прошептал что-то на ухо Ямагате. Тот не изменился в лице, но атмосфера в комнате вдруг наэлектризовалась.

— Простите, — вежливо сказал он, вставая. — Небольшая отсрочка.

Японцы вышли, оставив нас одних.

— Что это было? — прошептал Ламердорф.

Устов, до сих пор молчавший, вдруг оскалился:

— Проверка. Они ждут нашей реакции.

Я подошёл к окну. В саду ничего не изменилось — всё тот же старик подстригал кусты. Но теперь я заметил деталь: его ножницы блестели слишком ярко для садового инструмента.

— Они дают нам время обдумать их вопрос, — сказал я. — «Где место России?»

Ламердорф выдохнул:

— Мы должны предложить им что-то по-настоящему существенное.

— Нет. — оборвал я дипломата, помня его слова перед началом переговоров, — Сегодня мы только лишь слушаем. Если мы наобещаем им многое, то можем пролететь стороной мимо союза.

Дверь снова открылась. Вернулся не Ямагата, а худощавый мужчина в очках — министр флота.

— Генерал приносит извинения, — сказал он. — Завтра переговоры продолжатся в Военном министерстве.

Когда мы выходили из павильона, я заметил в тени сосны того самого «садовника». Теперь он стоял прямо, и в его позе не было ничего старческого. Наши взгляды встретились на мгновение — и я понял, что настоящие переговоры только начались. Японцы играли свой странный спектакль, который мне сейчас ещё не был понятен до конца. Похоже, что они сами не готовы действовать резко, несмотря на собственное положение. Пойди самураи против России — получат сложный конфликт в бесконечно громадных лесах Сибири.

Возвращаясь в гостевой квартал, мы прошли мимо тренирующихся самураев. Их мечи сверкали в последних лучах солнца, разрезая воздух с шипящим звуком. Никто даже не взглянул в нашу сторону — но каждый удар был посланием. Они не угрожали, но предупреждали, что готовы обнажить мечи, если появится такая необходимость.

На следующий день дождь начался ещё до рассвета. Я лежал без сна, прислушиваясь к тому, как крупные капли стучат по крыше — ровный методичный звук, напоминающий отсчёт до нового раунда переговоров.

— Ваша светлость, — разбудил меня адъютант, — чёрный автомобиль уже ждёт.

В отличие от вчерашней чайной церемонии, сегодня нас везли в сердце японской военной машины — здание Генерального штаба, массивное бетонное сооружение, затерянное среди вишнёвых садов. Парадокс: снаружи — вековая гармония, внутри — сталь и смертельный военный расчёт.

Лифт опустил нас на третий подземный уровень. В нос ударил запах масла и свежей краски.

— Здесь, — офицер в форме открыл тяжёлую дверь.

Комната оказалась круглой, как арена, с высоким потолком и огромной рельефной картой Азии, занимающей весь центр. Нас встретили семь человек — все в военной форме, без единого дипломата. Генерал Ямагата стоял у Филиппин, его пальцы сжимали крошечную модель броненосца.

— Сегодня мы говорим языком силы, — произнёс он без предисловий.

На столе перед нами уже лежали документы — три пункта, аккуратно отпечатанные на японском и русском:

Беспошлинная торговля в портах Дальнего Востока — 30 лет.

Южный Сахалин — полная передача.

КВЖД — совместное управление.

Ламердорф ахнул, как раненный тюлень. Его рука мелко задрожала, когда он потянулся за стаканом воды. На момент меня даже пробило на короткий смешок, устранить который потребовало значительных сил. Я же медленно обошёл карту, останавливаясь у Малайского полуострова.

— Очень интересные условия, господа, — свои слова я сопроводил подбором деревянного макета японского линкора, — но позвольте спросить: какой вам смысл от Южного Сахалина? Деревья и злые медведи? — я опустил кораблик у берегов Сингапура, — А вот это…

В комнате повисла гробовая тишина. Один из адъютантов японского главнокомандующего непроизвольно шагнул вперёд, желая точнее рассмотреть планы. Я же предлагал не просто важный город, ставший в моё время самым дорогим городом для проживания, а фактический контроль над Малаккским проливом — ключом к азиатской торговле. В моё время через него проходила примерно четверть всей мировой торговли. К тому же, это самый кротчайший путь в морскую часть Восточной Азии, а значит, японцы смогут защищать собственные территориальные воды.

Генерал Танака, морской министр Японии, оторвал взгляд от карты и резко поднял голову:

— Вы предлагаете нам войну с Британией?

— Я предлагаю вам возможность выжить. — я обвёл взглядом всю русскую делегацию, стоящую сейчас за столом, — Сейчас мы единственная сила, которая может противостоять британским силам на континенте. Мы смогли вытеснить их из Персии, и Индия по сей день полыхает. Думаете, что если нас сметут, то британцы перестанут протягивать собственные щупальца во все стороны? Вы полагаете, что они будут терпеть сильную морскую державу в Азии, которая угрожает их владениям? — я хмыкнул, вынимая папку из портфеля, — Вот наши расчёты по британским гарнизонам в Азии. Сингапур — восемь тысяч человек. Гонконг — пять тысяч человек. Индия — сто двадцать тысяч человек. Австралия — тридцать пять тысяч человек. Они все разбросаны на территории в несколько тысяч вёрст — громадные земли.

Ямагата взял документы, не сводя с меня глаз. Его пальцы медленно перелистывали страницы — я видел, как он отмечает про себя каждую цифру, каждую карту и нанесённую на них чёрточку.

— Вы хорошо подготовились, князь. — наконец сказал он, — Но бумаги и планы — это не солдаты.

— А солдаты не есть флот. — парировал я, — У России два с половиной миллиона штыков в Европе и ещё три с половиной сотни тысяч в Азии. У Японии — двадцать три линкора. Вместе мы сможем сделать то, что по отдельности выполнить банально не получится.

Наступила пауза. Где-то за стеной заработал телеграф, передавая свои тайные сообщения. Ямагата внезапно встал и подошёл к стене, где висела огромная карта Тихого океана.

— Вот, — он ткнул указкой в середину океана. — Здесь, у Маршалловых островов, три дня назад британская эскадра провела учения. — Его указка переместилась к Гонконгу. — Здесь вчера вошли в порт шесть транспортов с австралийскими войсками. — он обернулся, — Они ждут нашего решения.

— Тогда дайте им его. — сказал я, доставая из папки фотографию с немецкими офицерами в Циндао, — Германия предлагает вам союз, но что они могут вам дать? Разбитую армию в Европе? Разрушенные фронты? Громадные поля, усеянные деревянными крестами?

Комната взорвалась перешёптываниями. Даже Ямагата не смог скрыть удивления — видимо, их разведка прозевала этот контакт.

— У вас есть выбор. — продолжил я, — У вас есть выбор. Помните, как наши войска уже вместе брали Пекин, подавляя очередные волнения китайцев? Мы уже были союзниками однажды.

— Обед, — объявил он, — а потом мы покажем вам кое-что интересное.

Нас повели через лабиринт коридоров в подземный гараж. Там, под брезентом, стоял макет нового японского линкора — точная копия в масштабе один к десяти.

— «Нагато», — с гордостью произнёс Танака. — Вступит в строй через четыре месяца.

Я обошёл макет, отмечая толщину брони, угол наклона башен.

— Красиво, — кивнул я. — Но знаете, что сказал наш адмирал Макаров? «Море любит смелых». — я поднял глаза на Танаку. — Готовы ли вы рискнуть?

Обед прошёл в странной атмосфере — формальной вежливости и скрытого напряжения. Подавали суши и русскую водку — странное сочетание, но символичное.

Когда подали чай, Ямагата неожиданно предложил:

— Завтра — перерыв. Послезавтра — аудиенция у Тэнно.

Возвращаясь в гостевую резиденцию, мы проезжали мимо арсенала. Ворота случайно оказались открыты — я успел увидеть ряды новеньких гаубиц, готовых к отправке.

— Намек? — спросил Устов.

— Нет, — ответил я. — Это вопрос. «Достойны ли мы?». Яркий, надо сказать, вопрос.

Вечером, когда Ламердорф уже спал, ко мне постучали. На пороге стоял посыльный с маленькой шкатулкой.

— От генерала Ямагаты, — поклонился он.

В шкатулке лежала миниатюрная самурайская катана — не больше пальца длиной. И записка:

«Завтра в 5 утра. Храм Мэйдзи. Только вы.»

Я повертел меч в пальцах. Сталь была идеально отполирована, остра как бритва. Послание было интересным, и если японцы решили вызвать именно меня, то разговор должен быть не столь официальным, но крайне важным.

Четвёртый час утра. Токио спал, окутанный предрассветной дымкой, когда я пробирался узкими улочками к храму Мэйдзи. Без свиты, без документов — только кинжал за поясом и та миниатюрная катана в кармане.

У ворот меня ждал не офицер, а старик в поношенном кимоно — тот самый «садовник» из императорского дворца.

— Дзё-я, — пробормотал он, что-то вроде «добро пожаловать», но с оттенком «ну наконец-то».

Мы шли по аллее вековых кедров, где каждое дерево было посажено в память о павших воинах. В воздухе витал сладковатый запах гниющих лепестков — сакура уже отцвела, устилая землю розовым ковром.

Ямагата сидел на веранде главного храма, одетый не в мундир, а в простое коричневое кимоно. Перед ним дымился чайник, а на низком столике лежала… шахматная доска.

— Садитесь, — сказал он по-русски.

Я опустился на циновку, удивлённый его произношением — почти без акцента.

— Вы говорите…

— На языке врага должен знать каждый полководец, — отрезал он, расставляя фигуры. — Играете?

Доска была необычной — вместо королей стояли миниатюрные фигурки: русский медведь и японский дракон.

Первый ход был за мной. Я передвинул пешку.

— Прямолинейно, — хмыкнул Ямагата. — Как и ваши условия.

Дождь начался снова — лёгкий, почти невесомый. Капли стекали по крыше, образуя завесу между нами и остальным миром.

— Почему я здесь? — спросил я после десятого хода, когда игра зашла в тупик.

Ямагата не ответил сразу. Вместо этого он достал из рукава фотографию: русские и японские офицеры вместе смеются где-то в Маньчжурии. 1904 год.

— Война — это болезнь, — сказал он. — Но после войны наступает мир. Иногда — на сто лет. Иногда — на десять.

Он поставил на доску новую фигуру — крошечного позолоченного орла. Мексика.

— Мексиканский предлагал мне союз против России в Мехико, — продолжал Ямагата. — Я отказался. Знаете почему?

Его рука резко смела с доски все фигуры, кроме дракона и медведя.

— Потому что тигры дерутся, а драконы… — он соединил две фигурки вместе, — меняют мир.

Старик-садовник внезапно появился из-за колонны с подносом. На нём лежала карта — неофициальная, нарисованная от руки. Полукольцо от Владивостока до Сингапура, охватывающее Азию.

— Наши условия, — Ямагата ткнул пальцем в Жёлтое море. — Совместная эскадра. — Палец переместился к Маниле. — Здесь мы бьём первыми.

Я изучал карту, отмечая детали:

Ни слова о Сахалине.

Ни слова о беспошлинной торговле.

Только война и добыча.

— А что получает Россия? — спросил я.

Ямагата улыбнулся — впервые искренне.

— Жизнь, — сказал он просто. — Ваши дивизии смогут уйти из Сибири в Европу. А наш флот… — его пальцы сомкнулись вокруг Сингапура, — наш флот сделает так, чтобы англичане никогда больше не посмели угрожать вашим берегам. Мы перетянем их на себя. Поверьте, как только будут угрожать их колониям, то им станет плевать на помощь немцам в войне.

В храме зазвучал колокол — низкий, протяжный. Где-то за стеной монахи начали утреннюю службу.

Я взял фигурку медведя и поставил её рядом с драконом у берегов Гонконга.

— На этих условиях, — сказал я, — мой император согласится.

Ямагата кивнул и неожиданно снял с пальца перстень — старинный, с фамильным гербом.

— Для вашего императора. — японец протянул мне кольцо, — Чтобы он всегда помнил, что море действительно любит смелых.

Когда я выходил из храма, дождь прекратился. На востоке занимался багровый рассвет. Старик-садовник ждал у ворот с зонтом.

— Иттэ-косяи, — пробормотал он на прощание. «Иди с Богом» или «Возвращайся» — я так и не понял.

По дороге в гостиницу меня обогнала группа школьников в одинаковых чёрных мундирчиках. Они пели что-то бодрое, размахивая флажками. Один мальчик, отстав от других, вдруг повернулся и помахал мне — как будто знал, что именно сегодня мы решили судьбу его будущего.

В номере меня ждал Устов с бутылкой шотландского виски.

— Ну? — спросил он, наливая мне полный стакан.

Я положил на стол перстень Ямагаты.

— Готовьте телеграмму для Петербурга, — сказал я. — Завтра мы встречаемся с императором.

Устов странно улыбнулся, его глаза блестели в полумраке:

— Значит, дракон согласился на союз?

Я распахнул окно. Внизу, в парке, рабочие уже подметали опавшие лепестки сакуры — готовили город к чему-то важному.

— Нет, — ответил я. — Дракон предложил нам стать одним целым. Считай, что война вернулась с новым лицом.

Белое кимоно с золотыми хризантемами весило как кольчуга. В следующий день я стоял в преддверии тронного зала, чувствуя, как сквозь бумажные стены пробивается утреннее солнце, окрашивая паркет в цвет старой крови. Ровно в семь утра придворный в пурпурном облачении ударил в колокол — низкий, вибрирующий звук, от которого задрожали витражи с изображением боевых карпов.

— Запомните, — шепнул мне Устов, поправляя орденскую ленту на моём мундире, — здесь не кланяются первым. Но и не смотрят в глаза дольше трёх секунд.

Двери распахнулись. Зал оказался пустым, если не считать десятка придворных, выстроившихся вдоль стен. В конце, на возвышении, под балдахином с гербом — он. Император Мэйдзи.

Невысокий, сухонький старик в очках и простом военном мундире. Но когда я сделал первый шаг, воздух словно сгустился — будто я вошёл не в комнату, а в силовое поле.

Мы шли по чёрному лакированному полу, отражавшемуся как зеркало: Ламердорф, Устов, я. Сзади тихо позвякивали мои награды — Георгиевский крест, орден Святого Владимира, венгерская награда «За борьбу!», которую я носил специально для этого случая.

В пяти шагах от трона нас остановил церемониймейстер.

— Посол Российской империи, — объявил он на японском.

Тишина. Император изучал нас, не шевелясь. Его пальцы лежали на подлокотниках — тонкие, почти женственные, с ногтями, подстриженными идеально ровно.

— Ваше величество, — начал Ламердорф, заикаясь, — Его Императорское Величество Григорий Александрович просил передать…

Мэйдзи поднял руку.

— Где генерал Ямагата? — спросил он тихо.

Дверь в боковой стене открылась. Вошёл Ямагата, неся чёрную лакированную шкатулку. Он опустился на колени слева от трона, открыл крышку.

На бархатной подушке лежали два меча — катана и вакидзаси.

— Ваше величество, — Ямагата поклонился, — мечи моего деда. Он сражался против русских на Курилах в 1811 году.

Император медленно поднялся. Его тень упала на нас — длинная и чёткая, как лезвие.

— Почему вы принесли их сегодня? — спросил он.

— Чтобы отдать, — ответил Ямагата, поворачивая шкатулку в нашу сторону.

В зале кто-то ахнул. Даже Устов замер — в японской традиции это было больше, чем жест доброй воли. Это было признание равенства.

Император медленно сошёл с возвышения. Его шаги не издавали ни звука.

— Вы предлагаете союз, — сказал он, останавливаясь передо мной. — Но союз против кого?

Я выдержал паузу, считая удары сердца. Раз. Два. Три.

— Против будущего, где наши народы снова станут врагами.

Глаза Мэйдзи сузились. Он повернулся к окну, где в саду цвели последние сакуры.

— Англия — наш общий враг, — произнёс он наконец. — Но враги меняются. Что останется, когда последний британский корабль уйдёт из Азии?

Я достал из кармана миниатюрную катану, подаренную Ямагатой, и положил её рядом с мечами.

— Этот.

Тишина длилась вечность. Потом император кивнул — почти незаметно.

— Хорошо.

Он сделал знак. Придворные начали расходиться. Аудиенция закончилась, даже не начавшись по-настоящему.

Когда мы выходили через сад, Ямагата догнал нас у каменного фонаря.

— Подпишем договор завтра, — сказал он. — Три пункта:

Первый. Военный союз против Британии на пять лет.

Второй. Право прохода флотов через территориальные воды.

Третий. Раздел британских владений в Азии по линии Сингапур-Гонконг.

— А Сахалин? — спросил Ламердорф.

Ямагата улыбнулся:

— Остаётся русским. Как и было.

Устов засмеялся — резко, по-волчьи.

— Они испугались, что мы отдадим его мексиканцам.

Мы шли к воротам мимо пруда, где плавали карпы кои — алые, как восходящее солнце.

— Ваш император… — начал я.

— Не сказал ни «да», ни «нет», — закончил за меня Ямагата. — Такова его роль. Решения принимаем мы. Последствия — вы.

У главных ворот нас ждал сюрприз — рота морских пехотинцев в парадной форме выстроилась для прощального салюта.

— По вашей команде, — сказал мне японский офицер.

Я обернулся. В дальнем окне дворца мелькнула тень — кто-то наблюдал за нами.

— Пли!

Семьдесят ружей выстрелили в воздух. Где-то в гавани ответно загудели гудки кораблей.

Когда мы садились в автомобиль, ко мне подбежал паж с маленьким свёртком.

— От Тэнно, — прошептал он.

В шёлковом футляре лежала веточка сакуры — искусственная, сделанная из железа и покрытая розовой эмалью.

— Что это значит? — спросил Ламердорф.

Устов усмехнулся:

— Значит, он дал нам не союз, а меч. Теперь посмотрим, сумеем ли мы им воспользоваться.

Машина тронулась. Дворец исчезал в утреннем мареве, как мираж. Я сжал железный цветок в ладони — его лепестки впивались в кожу, оставляя крошечные следы.