Князь поневоле. Большая война

Глава 12

Сложно сказать, что больше всего пугало меня в этой войне: сотни и даже тысячи трупов, которые оставались после каждого сражения, или же лица гражданских, которые переживали этот ужас, ждали своих сыновей и отцов с полей сражений.

Жителей восточной части Будапешта мы вывозили партиями, начиная с самых границ города, и постепенно продвигались к центру и побережью. Соглашались покинуть свои дома далеко не все, особенно если заходили русские части — люди чужеземцам не доверяли. Однако когда заходили венгерские легионеры, то всё изменялось в значительной степени. И всё же город понемногу опустошался от мирного населения, но картина после их ухода оставалась в крайней степени ужасной. Трупы лежали везде — в домах, в ямах, подворотнях. Иногда мы находили десятки тел в подвалах, где ещё чувствовался отдалённый хлорный запах. Иногда отыскивались трупы с ранами от штыков и пуль. Восстание в городе давили всеми возможными средствами, которые только имелись у карателей. Австрийцы и немцы не стеснялись использовать самые жестокие методы, которые только можно было придумать.

Из ставки в мою сторону отправлялись десятки гневных писем. Многие из представителей генералитета готовы были меня проклясть уже из-за того, что я на пару суток приостановил наступление на австрийские позиции. Правда, я понимал, что такая короткая остановка была нужна нашей стороне — легионеры наступали уже несколько дней подряд без продыху, и нужно было восстановить порядки и дождаться подкреплений — штурм холма сложно было назвать бескровным. Всё же там полегло почти половина полка, а потому и во время нашего нападения полторы роты добровольцев отдали богу души. На других местах столкновения приносили куда более серьёзные потери, но мой легион был маловат по размерам — семнадцать тысяч человек комбатантов. Это было меньше, чем две полные дивизии. При этом легиону приходилось постоянно наступать, отчего численность вечно уменьшалась. Одни погибали окончательно, другие получали серьёзные ранения и отправлялись в тыл, где либо окончательно демобилизовались, либо выполняли функции тыловых частей. Правда, отпускали лишь немногих. Если конечности были целы хотя бы частично, то легионерам находили работу, а её было порядочно, как и на любой другой войне.

Но не только злые письма присылались в Будапешт. Это были известия о том, что по всей протяжённости линии фронта солдаты уходят со своих позиций, либо сдавая собственные окопы русским войскам. Сопротивлялись лишь австрийцы, но их «чистых» частей в общей сумме от всей армии было весьма немного. Они изредка разоружали части, которых считали нелояльными, а их траншеи занимали итальянцы с немцами, сорванные с других фронтов. Разведчики даже докладывали, что австрияки отходят от города, стараясь сохранить собственный личный состав и материальное снабжение.

Я читал эти сообщения, смотря на дым от горящего Будапешта, который застилал горизонт, но теперь к нему примешивался запах разложения, куда более страшный. Совсем не трупный, нет. Это был запах первого государства, распадающегося на глазах государства.

Признаки этого были заметны в момент падения города, когда к нашим позициям вышла группа чешских солдат. Они шли без оружия, с белыми тряпками на штыках, но самое поразительное — их сопровождал австрийский лейтенант с пустыми кобурой и глазами.

— Мы не будем стрелять в братьев-славян, — хрипло сказал он, переводя взгляд с моих легионеров на свои потрёпанные сапоги.

Тогда это казалось единичным случаем. Уже на следующий день к нам перешла целая рота словаков — 187 человек с двумя пулемётами. А к вечеру разведка доложила: на северном участке фронта 28-й Моравский полк в полном составе сложил оружие перед русскими гренадерами.

Скорость распада была слишком страшной и пугающей. Если вчера это были отдельные перебежчики, то сегодня целые батальоны отказывались выполнять приказы. Чехи, словаки, даже хорваты — всех, кого Габсбурги веками заставляли воевать за чужие интересы, теперь поворачивали штыки против Вены.

— Ваша светлость, — Семён вбежал в хату на окраине Будапешта, служившую мне временным домом, — Сорок пятый пехотный полк бросил свои позиции под Братиславой! Наша кавалерия двигается по фронту, круша позиции! Немецкие офицеры попытались остановить их, но двоих застрелили на месте свои же.

Я посмотрел на карту, утыканную красными флажками. Фронт напоминал решето. Там, где ещё утром держалась сплошная линия обороны, теперь зияли дыры по 10–15 вёрст.

— Как они воюют? — пробормотал я, отмечая очередной прорыв. — Это же не отступление, это…

— Бегство, — закончил за меня Семён. — В тылу уже паника. По данным разведки, венский гарнизон самовольно оставил позиции.

Вечером ко мне привели пленного гауптмана из 3-го Тирольского. Его мундир был порван, а на щеке краснела свежая царапина.

— Мои солдаты… — он говорил отрывисто, словно давился каждым словом, — сегодня утром отказались идти в контратаку. Говорили, что не станут умирать за императора, который бросил их на произвол судьбы.

Я молча протянул ему флягу. Австриец жадно глотнул, расплёскивая воду по подбородку.

— Они просто… разошлись. Бросили окопы и ушли. А когда я попытался остановить… — он дотронулся до царапины, — рядовой Шульц ударил меня штыком.

За окном внезапно раздались крики. Я выглянул — по дороге шатаясь шли человек двадцать в австрийских мундирах, но с повязанными на рукавах красно-белыми лентами. Чехи.

— Где ваши офицеры? — крикнул я им по-немецки.

Старший, широкоплечий фельдфебель, горько усмехнулся:

— Один повесился в сарае. Другого… — он сделал выразительный жест рукой у горла, — мы сами.

Разведчики принесли ошеломляющие новости: за ночь без боя сдались три полка — 14-й Чешский стрелковый, 33-й Далматинский и даже 8-й Венгерский гонвед, считавшийся элитой.

— Они просто бросают винтовки и уходят, — докладывал капитан Грубер, мой разведчик. — Целыми ротами идут по дорогам на запад. Австрийские патрули пытаются останавливать — получают пулю в лоб.

Я подошёл к окну. Внизу, на деревенской улице, толпились человек сто — смесь русских мундиров, легионерских нашивок и австрийских шинелей с оторванными погонами. Чехи и словаки обнимались с моими бойцами, кто-то уже пел на ломаном русском.

— Сколько их? — спросил я, не отрываясь от зрелища.

— Только за сегодня — не меньше трёх тысяч, — ответил Семён. — А по всему фронту…

Он не договорил. Не нужно было. Империя Габсбургов умирала.

Не в бою, не с оружием в руках — она рассыпалась как трухлявое бревно, изъеденное изнутри. Ещё вчера могучая армия, державшая в страхе половину Европы, сегодня превратилась в толпу деморализованных дезертиров.

Я взял свежий рапорт из штаба фронта. Цифры поражали: за последние 72 часа австро-венгерская армия потеряла без боя 112 000 человек — почти пятую часть всего состава. Часть дезертировала, другая перешла в открытое противостояние с габсбургской армией.

— Они стреляют по своим, — прошептал я, читая донесение о расстрелянной австрийцами чешской роте. — Боже, они начали гражданскую войну в собственных окопах…

Семён молча положил передо мной новую телеграмму. Венгерские части по всему фронту отказывались подчиняться. В Трансильвании хорваты перебили немецких офицеров и перешли на сторону румын. В Галиции украинские стрельцы сдавались русским целыми батальонами.

Я закрыл глаза. Передо мной вставали образы: вот австрийский генерал в отчаянии стреляет себе в висок. Вот чешские солдаты вешают на штыки портрет Франца-Иосифа. Вот толпы дезертиров бредут по разбитым дорогам, топча ногами императорские штандарты.

— Сколько ещё продержится этот фронт? — спросил я вслух.

Семён достал из кармана потрёпанную газету. На первой полосе кричал заголовок: «ВЕНГРИЯ ПРОВОЗГЛАСИЛА НЕЗАВИСИМОСТЬ».

— Думаю, он уже продержался дольше, чем сама Австро-Венгрия, — сказал он тихо.

Я вышел на крыльцо. Где-то далеко на западе, за дымом горящих городов, рушилась империя, которой не стало места в новом мире. А здесь, передо мной, смеялись и обнимались русские, чехи, словаки — люди, которых ещё вчера заставляли убивать друг друга. Вскоре наступление начнётся дальше, и нужно будет двигаться дальше — на Вену.

Немцы встретились на фронте внезапно, как всегда — без предупреждения, без разведки, просто появившись на горизонте ровными серыми колоннами. Они шли плотным строем, плечом к плечу, словно пытаясь своим видом заполнить ту пустоту, что оставили после себя разбежавшиеся австрийские части. Их мундиры, хоть и потрёпанные в предыдущих боях, всё ещё сохраняли оттенок той безупречной выправки, что отличала новообразованную германскую армию от всех остальных. Они не бежали, не оглядывались по сторонам в поисках товарищей — они просто шли вперёд, методично, как хорошо отлаженный механизм, заполняя собой бреши в обороне, которые оставили после себя дезертиры.

Первые столкновения начались ещё до полудня. Немцы не стали ждать, пока русские войска полностью займут опустевшие австрийские позиции — они контратаковали сразу, яростно, с той самой немецкой педантичностью, что превращала каждую их атаку в смертоносный таран. Их артиллерия открыла огонь практически без пристрелки — видимо, координаты давно были рассчитаны заранее. Снаряды рвались среди наступающих русских цепей, вырывая целые куски из боевых порядков, но наши солдаты уже привыкли к этому адскому гулу. Они залегали, пережидали шквал, а затем снова поднимались и шли вперёд, несмотря на потери, несмотря на свист пуль и разрывы шрапнели над головами.

Немцы не собирались просто удерживать позиции — они дрались с тем самым отчаянием, которое появляется у армии, оставшейся без союзников. Их пулемётчики устраивались на самых неожиданных позициях — в развалинах ферм, на чердаках полуразрушенных домов, даже в воронках от снарядов. Они били короткими, точными очередями, не тратя патронов понапрасну, и каждый их выстрел находил свою цель. Русские цепи несли потери, но остановить наступление было уже невозможно — слишком велик был перевес, слишком много сил бросило командование на этот участок.

Там, где австрийцы бежали без оглядки, немцы стояли насмерть. Они рыли окопы прямо под огнём, превращая каждую складку местности в укреплённый пункт. Их сапёры минировали подступы, устанавливали проволочные заграждения, а пулемётные гнёзда маскировали так искусно, что обнаруживали их только тогда, когда первые пули уже выкашивали целые отделения. Но даже их железная дисциплина не могла компенсировать того, что фронт рушился по всем направлениям. Русские войска обходили их с флангов, прорывались там, где ещё час назад стояли австрийцы, и теперь немцам приходилось сражаться в полуокружении, отбивая одну атаку за другой.

Особенно яростно они держались на высотах — там, где местность позволяла контролировать подходы на километры вокруг. Русские батальоны штурмовали эти холмы раз за разом, неся страшные потери. Немцы встречали их шквальным огнём, а когда наши солдаты всё же врывались в окопы, начиналась рукопашная — жестокая, кровавая, без пощады. Немцы не сдавались — они дрались до последнего патрона, до последнего удара штыком, и даже раненые пытались стрелять или бросались с гранатами под ноги наступающим. Но их было слишком мало. С каждым часом их ряды редели, а резервов не поступало — командование бросало последние силы на затыкание дыр, но эти дыры превращались в провалы, в которые уходили целые роты и батальоны.

К вечеру стало ясно, что их сопротивление — лишь отсрочка неизбежного. Немцы отходили шаг за шагом, минируя каждую покидаемую позицию, оставляя после себя лишь дымящиеся развалины и груды трупов. Их арьергарды прикрывали отход, гибнув под огнём русской артиллерии, но даже в отступлении они сохраняли порядок — не бежали, а отходили, ведя перекрёстный огонь, пытаясь хоть как-то замедлить наше наступление. Но фронт уже рухнул, и никакое мужество отдельных частей не могло спасти того, что было обречено.

Последние их укрепления пали под покровом темноты. Русские солдаты ворвались в окопы, где оставались лишь горстки израненных, измождённых немцев, стрелявших до последнего патрона. Когда закончились патроны — они шли в штыковую. Когда ломались штыки — они дрались прикладами, ножами, камнями. Но их было слишком мало.

К утру всё было кончено. Над бывшими немецкими позициями уже развевались русские знамёна, а по дорогам тянулись бесконечные колонны пленных — немногие уцелевшие, те, кого не добили в окопах. Они шли, опустив головы, больше не похожие на ту грозную силу, что ещё вчера пыталась остановить неизбежное. Они проиграли.

А впереди, за дымом пожарищ, лежала Вена — последняя цель, последний символ умирающей империи. И ничто уже не могло остановить русские войска на пути к ней.

Через несколько недель мы были в предместьях Вены. Ожидалось, что австрийцы будут сражаться со страшной силой за свою страну, за свою столицу, но они сдались чуть больше, чем за половину года. Утро встречало нас непривычной неприятной тишиной. После недель непрерывных канонад эта внезапная тишь казалась чуждой. Мы шли по Венскому шоссе, окружённые зыбкой тишиной — ни выстрелов, ни криков команд, только лишь мерный топот тысяч кирзовых сапог по мощёным улицам.

Передовые роты русских штурмовиков вошли в город ещё ночью. Теперь главные силы вступали в город при дневном свете, и картина, представшая пред нами, была одновременно сколь величественной, столько и жалкой. Столица старой империи, некогда блиставшая дворцами и большими мощёными площадями, встретила нас разбитыми витринами, расстрелянными трамваями и бесчисленными белыми флагами, которые высовывались из многочисленных окон.

Австрийские солдаты сдавались целыми подразделениями. Они выстраивались вдоль улиц, бросая оружие в заранее подготовленные кучи — аккуратные штабеля винтовок, пулемётов, ящиков с боеприпасами. Их офицеры, бледные и осунувшиеся, с трудом поддерживали видимость порядка, но в глазах даже у самых стойких читалось одно — облегчение. Война для них закончилась.

По всему городу гремели тяжёлые удары — это русские солдаты сбивали двуглавых орлов с правительственных зданий. Золотые символы империи Габсбургов с грохотом падали на мостовую, разбиваясь на куски под сапогами победителей. Особое усердие проявляли чешские и словацкие легионеры — для них каждый сброшенный герб был личной местью вековому угнетению. Среди наших подразделений же вовсю разошлась фраза, ставшая крылатой: «В мире должен быть только один двуглавый орёл — русский».

Дворцовый комплекс Хофбург представлял жалкое зрелище. Величественные фасады были испещрены пулями, парадные ворота сорваны с петель. Внутри царил настоящий хаос — толпы горожан и дезертиров растаскивали всё, что могло представлять ценность. Ковры, картины, даже дверные ручки — всё летело в мешки и тележки. Кое-где ещё тлели костры из документов — чиновники пытались спасти хоть часть архива от захватчиков.

Самый сильный удар по городу нанесли не наши снаряды, а его же жители. За несколько дней до нашего прихода в Вене начался настоящий погром. Толпы громили императорские учреждения, жгли портреты императора, разбивали витрины немецких магазинов. Теперь эти же люди выстраивались вдоль наших колонн, бросая под ноги цветы и крича что-то на ломаном русском. Их лица отражали странную смесь страха, надежды и стыда.

Особенно поражали пленные. Их колонны растянулись на километры — бледные, измождённые лица, грязные шинели, пустые глаза. Они шли под конвоем казаков, даже не пытаясь сопротивляться. Среди них попадались и немцы — последние защитники павшей империи, теперь безропотно бредущие в лагеря.

Над дворцом Шёнбрунн уже развевался российский флаг. Его подняли на рассвете, под ликующие крики наших солдат. Этот момент должен был запомниться как триумф — падение одного из величайших городов Европы, конец многовекового господства Габсбургов. Но вместо торжества я чувствовал лишь усталость и странную пустоту.

Где-то на западе ещё гремели пушки — Германия продолжала сопротивляться. Но здесь, в сердце бывшей империи, война закончилась. Венские кафе постепенно открывали двери, на улицах появлялись первые торговцы, жизнь брала своё. Только сбитые гербы на мостовой напоминали, что вчера ещё существовала великая держава, а сегодня от неё остались лишь груды мусора да бесконечные колонны пленных.

Мы победили. Но глядя на этот город, на его растерянных жителей, на солдат, которые ещё вчера защищали эти улицы, а сегодня покорно маршировали в плен, я понимал — настоящая цена этой победы станет ясна лишь спустя годы. А пока что над Веной развевалось чужое знамя, и никто не мог сказать, что ждёт этот город и его обитателей завтра.