Император Пограничья 22

Глава 9

Суздаль появился на горизонте к четырём часам дня.

Колонна шла хорошо. Двенадцать грузовиков с пехотой, три с боеприпасами, два с артиллерией, конная гвардия Федота на флангах. Я ехал в головной машине, прижав магофон к уху и слушая доклады Коршунова, оставшегося в Угрюме координировать тыл. Воинская связь работала ровно: монастырь Ордена пока держался. Последнее сообщение маршала, пришедшее полчаса назад, было коротким и деловым: «Обороняемся. Стена пробита, заделали. Потери умеренные. Жду». Фон Ланцберг не просил о помощи повторно. Значит, справлялся.

Единственная дорога к Посаду шла через Суздаль. Обойти город было невозможно, да и незачем: крюк по просёлкам через раскисшие поля стоил бы лишних часов. Скальд увидел Суздаль раньше меня. Через связь с птицей я получил картинку целиком, сверху, и она мне не понравилась.

Поля вокруг города кишели Трухляками. Сотни бурых фигур бродили между раскисшими заснеженными пашнями, неторопливо и бесцельно, как скот на выпасе. Стриги кружили у стен, примериваясь к каменной кладке, и время от времени одна из них разгонялась и прыгала, пытаясь зацепиться когтями за верхнюю кромку. Над всем этим, в сером зимнем небе, мелькали Летуны: четыре десятка крылатых тварей с перепончатыми крыльями, когда-то бывшие обыкновенными птицами. Они пикировавали на защитников, стоявших на стенах, заставляя тех пригибаться и палить вверх из чего придётся.

Выбор оружия у местных сил самообороны не впечатлял. На стенах стояла суздальская стража, и даже с высоты полёта Скальда я разглядел, что они вооружены какой-то дрянью. Однозарядные винтовки с продольно-скользящими затворами, штучные экземпляры, которые мой оружейный мастер определил бы как «дедовские» и отправил бы в музей, а также ружья разной степени старины. Стражники палили куда придётся, не выбирая целей, тратя патроны на Трухляков, стоявших в ста метрах от стен, когда Летуны пикировали им на головы. Само по себе чудо, что это маленькое княжество с подобным арсеналом до сих пор никто не захватил. Суздаль веками держался на двух столпах: равнодушии соседей и собственном везении. Везение, судя по происходящему, кончилось.

Южные ворота были заперты. У створок, сбившись в плотную кучу, стояли беженцы: десятка три крестьян с детьми, стариками и баулами, прижавшихся к камню, как к последней надежде. Кто-то из мужиков догадался свалить перед собой телеги, сундуки, мешки и всё, что было под рукой, соорудив из барахла подобие баррикады, за которой толпа пряталась от тварей. Десяток Трухляков обступил это сооружение полукольцом и пёр на него, лез через завалы, раздирая мешковину и расшвыривая доски. Со стены стрелки снимали тех, кто прорывался: тварь, перелезшая через перевёрнутую телегу, получала пулю и заваливалась обратно, а следующая лезла по её телу. Баррикада держалась на соплях, и хватило бы одной Стриги, чтобы разнести её в щепки. Ворота не открывали, и я понимал почему: стражники боялись, что, распахнув створки для беженцев, впустят тварей внутрь. Расчёт трусливый, но арифметически верный, если не брать в расчёт совесть. Тюфякин, вероятно, и не брал. Было неоткуда.

Я отнял магофон от уха и повернулся к адъютанту.

— Передай по колонне: подготовиться к зачистке. Атаке по команде.

— По какой? — вскинул брови рыжеволосый помощник.

— Сами поймёте.

Собеседник кивнул и потянулся к амулету связи. Я встал в кузове, ухватившись за дугу тента, и посмотрел на поле перед Суздалем собственными глазами, без Скальда. Заснеженная равнина, пологий спуск к городским стенам, на белом фоне грязные пятна тварей, рассеянных по пространству размером с несколько городских площадей. Две с половиной тысячи, может, чуть больше, если считать тех, что прятались за хозяйственными постройками на окраинах. Плотность средняя, расстояние между группами от двадцати до пятидесяти метров.

Я прикинул радиус, прикинул расход, прикинул запас в ядре и принял решение.

Обсидиановый дождь. Заклинание ранга Архимагистра, которое я использовал считаные разы за обе жизни. Последний раз в генеральном сражении под Минском, когда запаса энергии хватило лишь на частичное покрытие поля. Здесь масштаб был скромнее, а резерв в настоящий момент бурлил, наполненный под завязку.

Грузовик тряхнуло на ухабе, я покрепче упёрся ногами в борт и начал формировать заклинание. Энергия потекла вниз, в землю, через подошвы сапог, через металлическое днище кузова, через колёса, через мёрзлый грунт дороги. Геомантия высшего порядка, обращённая не к облакам, а к тому, что лежало под ногами. Так было дешевле. Создавать обсидиан из чистой энергии стоило втрое дороже, чем трансформировать породу, уже существующую в почве. Кварц, полевой шпат, слюда, глина, весь этот обычный грунт средней полосы содержал достаточно кремнезёма, чтобы стать смертоносным.

Земля вздрогнула.

Я почувствовал это через ступни: глубокий, утробный толчок, прокатившийся от дороги к полям и дальше, к стенам Суздаля. Заснеженная равнина перед городом вспучилась сразу в сотнях точек, словно под ней одновременно проснулись тысячи кротов. Снег лопнул, земля разошлась, и из неё вырвались иглы.

Десяток тысяч чёрных игл, раскалённые до багрового свечения по краям, каждая размером с ладонь и острых как бритвенное лезвие. Они выстрелили вверх на полсотни метров, зависли на долю секунды, поблёскивая вулканическим стеклом в сером свете пасмурного дня, и обрушились вниз, накрывая площадь от дальнего края поля до самых стен.

Земля под тварями превратилась в подушку для иголок. Каждый квадратный метр, каждый клочок пашни, каждая тропинка между грядками ощетинились десятками чёрных шипов, пронзавших всё, что стояло на ногах, щупальцах и копытах. Трухляки, застигнутые на открытом пространстве, не успели даже дёрнуться. Иглы входили в них снизу, сверху и с боков, прошивая немёртвую плоть насквозь, и тварей нанизывало как жуков на булавки. Стриги продержались на секунду-две дольше: хитиновые панцири выдерживали пяток попаданий, но тварей буквально вбило в землю, утыканную шипами. Обсидиан крошил хитин, кости и шкуру, находил щели между пластинами, входил в суставы и сочленения.

Летуны, пикировавшие на стену в момент удара, попали под восходящую волну игл. Пяток посекло в воздухе, и твари рухнула вниз, утыканная чёрными шипами, как ёж. Другому задело крыло, и оно порвалось, как лист пергамента. Летун, кувыркаясь, упал в гущу мёртвых Трухляков. Оставшиеся метнулись в сторону, набирая высоту, и ушли на северо-восток, к лесу.

Я отпустил заклинание, и земля перестала дрожать. Расход составил около семисот капель. Терпимо.

Поле перед Суздалем изменилось за минуту. Белый снег стал чёрным от обсидиана и тёмной крови. Бурые тела лежали вповалку, утыканные иглами, застывшие в тех позах, в которых их застала смерть. Примерно полторы тысячи тварей погибли, не успев понять, что произошло. Остальные, около тысячи, те, что стояли на периферии поражённой зоны, за строениями или по краям поля, метались среди мёртвых сородичей, дезориентированные и ослепшие от обсидиановой крошки, забившей им глаза.

— Колонна, стой! Гвардия, к бою! — скомандовал я.

К этому моменту грузовики уже встали, а двести гвардейцев Федота высыпались из кузовов, на ходу передёргивая затворы и перестраиваясь в цепь. Усиленные бойцы рванули вперёд с нечеловеческой скоростью, перепрыгивая через утыканные иглами трупы Трухляков, огибая торчащие шипы и добивая всё, что ещё шевелилось. Стрельцы из основной колонны спешили следом и открыли огонь по одиночным тварям, бредущим между телами.

Работа заняла около двадцати минут. Гвардейцы прошли сквозь уцелевших, как пуля сквозь вату, не замедляя шага. Оружие из Сумеречной стали, усиленные тела, слаженность, вколоченная месяцами тренировок. Каждый Трухляк требовал одного удара, каждая Стрига, не больше двух. Федот координировал зачистку, спокойным ровным голосом, словно проводил учения на полигоне.

Я стоял в кузове головного грузовика и смотрел на стены Суздаля.

Там стояла тишина. Стражники, минуту назад палившие из своих дедовских винтовок по одиночным особям, застыли на стенах и смотрели на поле, которое только что кишело тварями, а теперь превратилось в чёрное пространство, усеянное следами могущественного заклинания и мёртвыми телами. Один из стражников, молодой парень в кожаном нагруднике и шлеме, сидевшем криво, медленно опустил винтовку, привалился к зубцу стены и сел на камень. Ноги, видимо, не держали.

Я приказал водителю двигаться к южным воротам.

У створок всё ещё стояли беженцы. Десяток Трухляков, окружавших их минуту назад, лежал вповалку, утыканный обсидиановыми иглами, как и всё на этом поле. Крестьяне были целы: я формировал заклинание с учётом расстояния от людей, оставив вокруг ворот мёртвую зону, куда иглы не доставали. Женщина с грудным ребёнком на руках сидела прямо на мёрзлой земле, прижимая младенца к груди, и раскачивалась вперёд-назад, не издавая ни звука. Старик рядом с ней стоял на коленях, уткнувшись лицом в ладони.

Ворота наконец открылись. Створки разошлись со скрипом, и из-за них выглянули стражники с ошалевшими лицами. Беженцы начали подниматься и тянуться внутрь, придерживая узлы и ведя за руки детей. Стражники помогали, торопили, оглядываясь на чёрное поле за их спинами.

Я спрыгнул с грузовика и подозвал к себе младшего лейтенанта Семёнова, командира третьей роты Стрельцов.

— Игорь, отделяешь сотню и остаёшься в Суздале, — распорядился я, когда офицер подбежал. — Берёшь оборону города под контроль. Прочёсываешь окрестности, добиваешь одиночных тварей. Местных горе-стражников не обижай, они и без того напуганы. После ждёшь дальнейших распоряжений.

— Так точно, Ваша Светлость, — козырнул лейтенант и побежал отдавать команды своим людям.

Я не стал заходить в город, как не стал и встречаться с Тюфякиным. У Суздальского князя будет время поблагодарить потом, если доживёт, а у нас этого времени не было. Меня ждали мои люди.

— Колонна, вперёд! — приказал я, забираясь обратно в кузов.

Грузовики взревели моторами и тронулись, огибая поле, утыканное чёрными иглами. В зеркале заднего вида я видел, как Семёнов заводит в город свою сотню, а стражники на стенах провожают колонну ошалевшими взглядами, всё ещё не понимая, что только что произошло.

Тюфякин стоял на надвратной башне и смотрел, как колонна уходит по дороге на север.

Грузовики тянулись один за другим, покачиваясь на ухабах, и конные гвардейцы двигались по обочинам ровным строем, не сбиваясь и не отставая. Ветер дул с поля, и князь Суздальский прижал ко рту рукав бобрового воротника, пытаясь заглушить смрад мёртвых тварей, уже начинавших разлагаться, несмотря на мороз. Тяжёлый, сладковатый запах гниющего мяса, перемешанный с чем-то химически-едким, вползал в ноздри, оседал на языке и отказывался уходить.

Яков Никонорович опустил руку и снова посмотрел на дорогу. Последний грузовик уже огибал поворот, а конные замыкающие подтягивались к нему, поднимая копытами снежную пыль. Через минуту хвост колонны скроется за перелеском, и Платонов уедет, не оглянувшись. Он даже не зашёл в город, не потребовал встречи с хозяином, не прислал посыльного с запиской. Подъехал, оставил сотню Стрельцов, убедился, что беженцы у ворот целы, и двинулся дальше.

Князь повернулся и облокотился на каменный парапет, потёртый тысячами локтей за десять столетий. Внизу, во дворе у южных ворот, сотня платоновских бойцов уже строилась, и молодой офицер, оставленный старшим, негромко отдавал распоряжения. Суздальские стражники стояли поодаль и наблюдали. Тюфякин видел их лица: растерянные, виноватые, с выражением людей, которые вдруг осознали, что их ремесло состоит из притворства, и что настоящие солдаты выглядят иначе.

Полчаса назад, до появления колонны, всё было просто. Страшно, безнадёжно, гибельно, но понятно. Твари лезли к стенам, стража отстреливалась, беженцы погибали у ворот, и Яков Никонорович сидел в кабинете, сжимая кулаки и пытаясь не думать о том, что стены не продержатся до ночи. Потом земля вздрогнула, небо почернело от обсидиановой крошки, и полторы тысячи тварей, с которыми его гарнизон не мог справиться полсуток, превратились в трупы за минуту. Один человек сделал это, стоя в кузове грузовика, прямо на ходу и толком не замедлив колонну. А потом его гвардейцы высыпали из машин и за двадцать минут добили то, что уцелело, двигаясь с нечеловеческой скоростью и точностью, от которой Тюфякину стало дурно. Его гарнизон за целый день убил, может быть, полсотни тварей, теряя людей и патроны на каждую.

Яков Никонорович отвернулся от поля и уставился на собственные руки, лежавшие на парапете. Пухлые пальцы с ухоженными ногтями мелко подрагивали, и князь убрал их с камня, спрятав за спиной.

Год назад, на свадьбе Платонова, Тюфякин выслушал своеобразное предложение. Мягкое, без нажима, обёрнутое в обещания сохранить положение, комфорт и титул. Яков тогда не отказал, но и не согласился. Приехал домой, рассказал жене, и они полгода обсуждали, спорили, считали. Экономика Суздаля уже на шесть десятых завязана на торговые маршруты Платонова: зерно шло через его территорию, ремесленные товары покупались у его купцов, дорогие до самой границы патрулировались его Стрельцами, даже холодное оружие для стражи закупались во Владимире. С другой стороны, шестнадцать поколений Тюфякиных правили Суздалем самостоятельно. Древний род, чьи портреты висели в парадной галерее дворца, от основателя Никиты Тюфякина, получившего грамоту на княжение от самого потомка Рюрика, до самого Якова, чей портрет дописали только в прошлом году. Князь, подписавший капитуляцию без войны, останется в семейной летописи последним, и внуки будут плевать на его могилу.

Тюфякин искал альтернативу. Писал Голицыну в Москву, прося гарантий защиты от амбиций Платонова. Московский князь ответил вежливо и обтекаемо, что в переводе с дипломатического означало: разбирайся сам. Яков Никонорович зондировал Потёмкина на предмет покровительства. Смоленский князь заинтересовался, назначил встречу, отменил, назначил снова и по итогу прислал советника, который три часа расспрашивал о маршрутах, складах и гарнизоне Суздаля и не пообещал ничего конкретного. Тюфякин даже отправлял своего человека к Михаилу Посаднику в Новгород. Тот вернулся с подарочным набором новгородских сладостей и рекомендацией «решать вопросы с ближайшим сильным соседом самостоятельно». Альтернатива не нашлась, но и решение принимать не пришлось. Пока можно было тянуть, Тюфякин тянул изо всех сил.

Яков Никонорович думал о деревнях, которых больше не существовало. Десятки семей, которые платили ему подати, сеяли хлеб на его земле и считали его своим государем, сгинули за одну ночь, а он, их государь, не смог выслать к ним даже конный разъезд. Потому что даже дозорные, высланные утром, вернулись изрядно поредевшие.

Помимо стыда и ощущения собственной ничтожности, в голове Якова зрела мысль куда более тревожная. Его подданные видели всё то же, что и он. Видели, как их сюзерен не смог защитить ни деревни, ни город, ни людей у собственных ворот. И видели, как чужой князь, проезжая мимо, сделал за минуту то, на что Суздаль оказался неспособен. К вечеру весь город будет обсуждать это, а к завтрашнему утру даже последний торговец на базаре будет знать, что князь Тюфякин не стоит собственного титула. Когда подданные перестают уважать государя, обязательно находится боярин с длинным языком и коротким терпением, который собирает единомышленников. Суздаль слишком мал для заговора, но достаточно велик для смуты. Тюфякин знал своих бояр: трое из дюжины членов городского совета тихо его презирали и не скрывали этого даже на заседаниях. Платонов между тем обещал Якову безопасность и сохранение достатка при условии передачи управления. Год назад это звучало как потеря всего. Сейчас это звучало как спасение от собственных вассалов.

Яков Никонорович вообще не должен был править. Трон достался ему случайно, после гибели старшего брата Андрея на охоте. Кабан распорол Андрею бедро клыком, и тот истёк кровью быстрее, чем егеря довезли его до лекаря. Якову тогда было двадцать три, он интересовался коллекционированием монет, акварельной живописью и хорошей кухней. Управлять городом и княжеством никто его не учил, потому что никто не предполагал, что это понадобится. Андрей был здоров, крепок и молод. Андрей должен был править пятьдесят лет, завести наследников и передать им трон. Вместо этого Андрей лежал в фамильном склепе, а Яков сидел на троне и двадцать семь лет притворялся, что знает, что делает.

Княгиня появилась на лестнице башни. Тюфякин услышал её шаги, сухие и ритмичные, прежде чем увидел. Супруга поднялась на площадку, окинула взглядом чёрное поле за стенами и встала рядом с мужем, скрестив руки на груди. От неё пахло дымом, потом и какой-то щёлочью. Она провела последние часы в торговых рядах, размещая беженцев и организуя раздачу еды, и выглядела так, словно не спала двое суток.

— Платонов уехал, — зачем-то сообщил очевидную информацию Тюфякин. Собственный голос показался ему тусклым и ненужным.

— Знаю, — отозвалась жена, не повернув головы. — Видела.

Они помолчали. Ветер снова принёс запах с поля, и княгиня поморщилась, прикрыв нос платком.

— Через неделю поедешь к нему сам, — произнесла она ровным голосом, который за двадцать пять лет брака Тюфякин научился слушать внимательнее любого крика.

Яков Никонорович не стал спорить. Он думал о том, что Платонов не потребовал с него ничего и никак не унизил. Просто помог и поехал дальше, к своему поселению, где тоже, вероятно, шёл бой. И Тюфякин понимал, что это хуже любого ультиматума, потому что ультиматуму можно сопротивляться, а благодарности нельзя. Особенно когда эту благодарность испытывают твои подданные к чужому государю.

Через неделю Яков Никонорович приедет к Платонову, и оба будут знать, что ответ на прошлогоднее предложение наконец созрел. Шестнадцать поколений Тюфякиных в семейной летописи ничего не стоят, если семнадцатому некем будет править.

К шести вечера магические резервы гарнизона начали иссякать.

Дитрих видел это по стенам: молодые рыцари рангов Подмастерье и Мастер первой ступени, составлявшие больше трети гарнизона, опустошили ядра до донышка несмотря на лихорадочную подпитку Эссенцией. Они стояли на позициях с мечами наготове, прижимаясь к зубцам, и смотрели, как Трухляки лезут по каменной кладке десятками, десятки сменяются новыми десятками, а у них в руках нет ничего, кроме полутораметровой полосы стали. Клинок против Трухляка работал, если тварь перелезала через парапет и оказывалась на расстоянии удара.

Рубить приходилось по шее или по суставам конечностей, выдерживая плоскость клинка строго по плоскости удара. Стоило чуть завалить лезвие, и удар приходил плашмя, вязнув в бурой плоти без всякого режущего действия. Уставшая рука заваливала клинок всё чаще, и каждый Трухляк требовал двух-трёх замахов вместо одного. Рыцарь, зарубивший пятнадцатую тварь за полчаса, уже шатался от физической усталости, потому что полуторакилограммовый меч к пятидесятому замаху превращался в якорную цепь.

Маршал наблюдал с колокольни, как на северо-восточном участке двое бойцов рубят Трухляка, перевалившегося через зубец. Первый ударил по шее и промахнулся, клинок соскользнул по бурой коже и высек искру из камня. Второй ударил точнее, подрубив тварь под колено, и Трухляк завалился на парапет, дёргая обрубком. Добивали его вдвоём, тяжело дыша и упираясь подошвами в мокрые от чёрной крови камни. Рядом с ними стоял Стрелец с автоматом и прикрывал фланг, методично выбивая следующих тварей на подступах. Без этого Стрельца рыцари были бы мертвы через десять минут, потому что Трухляки лезли быстрее, чем те успевали рубить.

В этот момент Гольшанский доложил через амулет связи ту самую неприятную весть, что больше двухсот рыцарей исчерпали магический резерв. Подмастерья выдохлись первыми. Молодые Мастера продержались дольше. Полноценно работали магией только старшие офицеры и рыцари от Мастера второй ступени и выше, а остальные стояли на стенах с клинками и занимали место, которое могли бы занять стрелки с автоматами.

Дитрих спустился с колокольни и нашёл Долматова у восточной баррикады, возведённой на месте пробитой стены. Тот сидел на пустом ящике из-под патронов и перезаряжал магазин, вгоняя патроны по одному из россыпи в подсумке. Аккуратно подстриженные усы были чёрными от пороховой копоти, а на левом рукаве расплылось тёмное пятно, то ли своя кровь, то ли чужая.

— Сержант, — обратился маршал, присев на корточки рядом, чтобы не маячить над баррикадой, — у меня две сотни рыцарей без капли резерва, которые попусту машут мечами на стенах и толку от них меньше, чем от одного пулемёта. У тебя есть лишние стволы?

Сержант, не прекращая снаряжать магазин, ответил без промедления:

— Найдутся, — щёлкнул магазином и убрал его в подсумок. — Штуцеры, четырнадцать штук. Запасные, с убитых и раненых. Автоматов свободных нет, каждый на счету. Штуцеры проще в обращении: затвор, патрон, прицел, спуск. Ваши рыцари на стрельбище за последние три месяца хотя бы видели, как это работает. Некоторые даже попадали в мишень.

Последнюю фразу сержант произнёс без тени насмешки. Констатация.

— Раздай тем, кто показал лучшие результаты, — приказал Дитрих. — И покажи ещё раз, прямо здесь.

Долматов поднялся, подхватил ящик со штуцерами, составленными у стены за баррикадой, и понёс к лестнице на восточный участок. Маршал пошёл следом.

Первым, кому сержант протянул штуцер, оказался Вернер. Грузный саксонец стоял у зубца с мечом в опущенной руке и выглядел скверно: лицо серое от усталости, доспех помятый, на правом наплечнике глубокая борозда от когтя Стриги, которую он отбил три часа назад, израсходовав последние капли резерва на огненный хлыст. С тех пор Вернер стоял с клинком и рубил, что подвернётся, но каждый Трухляк стоил ему всё больше сил, и маршал видел, как замедляются взмахи ветерана.

Долматов подошёл к саксонцу, протянул штуцер и заговорил спокойным, размеренным голосом, которым опытные сержанты разговаривают с новобранцами на стрельбище. Разница заключалась в том, что стрельбище находилось на стене осаждённого монастыря, а мишени лезли снизу живым потоком.

— Патрон в казённик, — произнёс Долматов, вложив в руку Вернера латунный цилиндр и направив его пальцы к затвору. — Вот сюда. Толкни до щелчка. Щёлкнуло, значит, сел. Приклад в плечо, вот так, плотно. Целься в центр массы, не в голову, голова маленькая, промажешь. В грудь. Палец на спуск, плавно тяни. Отдача будет, не дёргайся, просто держи.

Вернер слушал молча, сжав челюсти. Двадцать лет назад этот человек назвал бы Долматова «сиволапым мужиком» и отвернулся. Несколько месяца назад, на первом занятии по обращению с огнестрельным оружием, он едва не сцепился с сержантом, когда тот поправил ему хват, и Долматов уложил его на землю приёмом броском, не сказав ни слова. Сейчас саксонец принял штуцер, вставил патрон, услышал щелчок, прижал приклад к помятому наплечнику и повернулся к парапету.

Стрига появилась из-за завала тел у основания баррикады. Уродливая башка поднялась над гребнем, за ней потянулось массивное тело, покрытое грязными пластинами, и тварь начала протискиваться через щель между обломками стены, цепляясь шестипалыми лапами за камни. До неё было метров тридцать, и Стрига лезла прямо на Вернера, не обращая внимания на автоматные очереди, хлеставшие по её панцирю и высекавшие искры.

Саксонец выстрелил. Штуцер грохнул, приклад толкнул его в плечо, и пиромант качнулся назад, но устоял. Пуля ударила Стригу в грудь, чуть левее центра, и хитиновая пластина лопнула с влажным треском, обнажив серую ткань под ней. Вернер выстрелил снова из второго ствола. Попал туда же, в пробитую брешь, и Стрига дёрнулась, замедлилась, выпустив один камень из когтей. Третий выстрел из последнего ствола вошёл в цель, и тварь обмякла, сползла по стене вниз и рухнула на кучу мёртвых Трухляков, подняв облако чёрной пыли.

Вернер опустил штуцер. Дитрих стоял в пяти шагах и видел, как саксонец смотрит на собственные руки, сжимающие деревянное цевьё и стальной затвор, так, словно обнаружил у себя лишнюю пару конечностей. Годами рыцарь убивал огнём, магическими хлыстами и барьерами, а когда огонь кончился, оказалось, что кусок металла и порох прекрасно делают ту же работу. Вернер поднял глаза на Долматова. Сержант молча кивнул и перешёл к следующему рыцарю.

Маршал наблюдал, как Долматов обходит позиции, раздавая штуцеры и повторяя одни и те же слова, подгоняя их под каждого. Одному рыцарю показывал, как упереть приклад в изгиб плеча, чтобы отдача не сбивала прицел. Другому объяснял, что передёргивать затвор нужно резко, одним движением, иначе гильза застрянет. Третьему, совсем молодому бойцу, у которого тряслись руки, Долматов положил ладонь на плечо, сказал что-то негромкое, чего Дитрих не расслышал, и парень перестал дрожать, вставил патрон и повернулся к парапету.

К семи вечера пулемёты замолчали. Через некоторое время Долматов нашёл маршала. Пороховая копоть на лице сержанта загустела, смешавшись с потом, и только глаза оставались прежними: цепкими, спокойными, оценивающими каждый куст как потенциальное вражеское укрытие.

— Маршал, докладываю по боеприпасам, — произнёс сержант ровным голосом. — Автоматных патронов осталось на час экономного огня. Штуцерных по три-четыре десятка на ствол, если считать с тем, что я раздал вашим парням. Пулемётные ленты кончились полностью. Миномётных мин осталось одиннадцать штук, из них три специальных, с Дымянкой.

Подкрепление, переброшенное из гарнизона Посада утром, привезло запас, рассчитанный на сутки боя. Непрерывный огонь многих часов сожрал всё.

Сержант помолчал, давая маршалу переварить цифры, и добавил:

— После этого, маршал, у нас останутся только ваши мечи и наши топоры.

Фон Ланцберг принял доклад кивком. Он посмотрел на север, где в сумерках угадывалась чёрная полоса леса, из которого продолжали выходить Трухляки, и мысленно пересчитал оставшиеся ресурсы. Шестьсот рыцарей, из которых полноценный магический резерв сохранили человек сто пятьдесят. Сотня Стрельцов с патронами на час. Клинки, физическая сила и каменные стены, державшиеся пока что на упрямстве геомантов, латавших трещины после каждого нового штурма.

— Экономить, — приказал Дитрих. — Автоматный огонь только по Трухлякам, на Стриг не тратить попусту. Одиночных Трухляков на стенах встречать клинками. Миномёты молчат до моей команды. Одиннадцать мин я потрачу тогда, когда это будет иметь значение, а не сейчас.

Долматов козырнул и ушёл передавать распоряжения. Маршал остался стоять, слушая, как за стенами, хрустит мёрзлая земля под сотнями мёртвых ног, продолжающих идти к монастырю.