Император Пограничья 22

Глава 16

Мой кабинет в поместье князя за последний год обзавёлся стенными шкафами с документами, двумя картами на стенах и массивным письменным столом, заваленным отчётами и прошениями. Одну из карт, ту, что справа от окна, я велел повесить ещё в прошлом году: на ней были отмечены все мои территории, от Угрюма до Ярославля, с пометками гарнизонов и торговых маршрутов. Вторую, слева, добавили недавно: подробная схема Гаврилова Посада и его окрестностей, с отмеченными зонами поражения от недавнего Гона. Чернила на ней ещё не успела выцвести.

За окном мелкий дождь сёк крыши Угрюма. Утренний свет пробивался сквозь низкие облака, окрашивая комнату в серые тона. На столе остывала кружка чая, к которой я так и не притронулся. Рядом, в одной из соседних комнат, спал Михаил, и Ярослава тоже задремала, пользуясь редким затишьем. Мне удалось выскользнуть из спальни, не разбудив ни жену, ни сына, хотя мальчик реагировал на каждый скрип половицы, словно сторожевой пёс.

Коршунов сидел в кресле напротив моего стола, закинув ногу на ногу. Здоровую ногу на ту, которую ему восстановил Оболенский. Барон до сих пор, но уже гораздо реже, порой ощупывал левое колено с выражением человека, не до конца верящего в подарок судьбы. Перед ним на столе лежала папка, из которой торчали углы нескольких листов.

— Ну, давай, — я отодвинул кружку в сторону и приготовился внимать.

Коршунов разложил перед собой три листа с рукописными пометками.

— Потёмкин готовит новый залп, — начал он деловым тоном, который через секунду съехал в привычное просторечие. — Суворин шерстит бояр по Костроме и Ярославлю, собирает показания для спецвыпуска «Делового часа». Формат обкатанный: бояре, пойманные за руку в казне, теперь изображают страдальцев, сопли в три ручья, рыдают на камеру, будто у них последний сухарь отняли, а не поместье, построенное на ворованные деньги. Из этих жуликов таких мучеников слепят, что святые позавидуют. По моим данным, до эфира дня три-четыре. Цель ясна: публичное обвинение, давление на Содружество, в частности на Бастионы, подготовка почвы для следующего хода.

Я выслушал, не перебивая. Информация не удивляла. Потёмкин, проиграв первый раунд с Гоном, не собирался останавливаться. Ему нужно было чем-то оправдать вложенные усилия, а медийная атака стоила дешевле армии и не требовала рисковать собственной шкурой. Типичная манера дорогого моему сердца Иллариона Фаддеевича: когда не можешь ударить мечом, бей пером.

— Что по содержанию? — я побарабанил пальцами по подлокотнику, ожидая продолжения.

— Четыре блока, — Коршунов загнул палец. — Первый: хронология ваших «завоеваний». Карта с расширяющимися границами, подсвеченными красным. Визуальный эффект для зрителя, чтобы создать ощущение безжалостной экспансии. Второй: свидетельства. Суворин лично отбирает самые плаксивые рожи, ядрёна-матрёна. Третий: «беженцы», якобы пострадавшие от Бездушных, а на деле ряженые актёры и два «эксперта», которые объяснят народу, что строительство Бастиона угрожает всем вокруг. Ложная «Теория сдерживания» во всей красе. Четвёртый: итоговый блок, заключение.

— Сорокина ведёт?

— Так точно. Марина Сорокина, «Деловой час». Та же, что брала у вас интервью в прошлый раз.

Я откинулся на спинку стула. Эта дама вела себя профессионально в тот раз. Задавала острые вопросы, не сдавалась без боя, а после эфира признала, что я переиграл её на собственном поле. Профессионал, не фанатик. Такие люди работают за деньги и репутацию, а не за идею.

— Теперь самое главное, — продолжил Коршунов, понизив голос. — Информация о провале Гона сохраняется в тайне. Жители Гаврилова Посада и крестьяне из окрестных деревень, которые спрятались за стенами острога, удерживаются внутри. Им выплачены компенсации, обеспечено жильё и провиант. Секретность поддерживается людьми майора Веремеева. Никто из местных не покинул периметр с момента окончания боёв.

После гибели Молчанова на это место я временно назначил майора Павла Вереемеева, который также хорошо зарекомендовал себя во время первоначальной кампании по захвату Гаврилова Посада. Оставалось решить, годится ли он на должность постоянного воеводы или следует найти ему замену. Время покажет.

Следом мои мысли прыгнули к словам Родиона. Потёмкин спланировал Гон, рассчитывая, что волна Бездушных сметёт Гаврилов Посад, уничтожит строящийся Бастион и создаст информационный повод для финального удара. Гон провалился. Стены монастыря выдержали, Дитрих с рыцарями и Стрельцами перемолол тварей, а в лесу мои люди обнаружили улики. Князь Смоленский пока не знал об этом. Он готовил медийную атаку, опираясь на предположение, что его план сработал. Преимущество оставалось за мной, и чем дольше Потёмкин оставался в неведении, тем прочнее становилась моя позиция.

— Пройдёмся по уликам, — поднявшись из-за стола, я прошёлся по комнате и начал перечислять. — Первое. Редакционный план «Вечернего колокола», добытый твоим агентом. Статья о Гоне поставлена в план за неделю до события. Кто-то знал о нападении заранее. Второе. Репортаж «Содружества-24» был подготовлен к эфиру за три дня. Суворин знал. А от Суворина до Потёмкина рукой подать. Третье. Артефакт-преобразователь в черепе мёртвого Кощея. Сазанов подтвердил: принцип работы тот же, что в менгирах Эфирнета, только применён к управлению Бездушными. Четвёртое. Менталистский обруч, штучная работа по личному заказу. Пятое. Обломки вертолёта с зашлифованным бортовым номером. Шестое. Два тела боевых зомби.

Я вернулся к столу и сел на его край, сцепив пальцы.

— И всё это косвенные улики. Ни одна из них прямо не указывает на Потёмкина.

Разведчик развёл руками.

— Именно. Цепочка Суворин-Потёмкин очевидна. Без его приказа он и шага не ступит. Это знаю я, это знаете вы, но для суда или Совета князей этого маловато. Нужен живой свидетель, который соединит все звенья в одну цепь. Такой, чтобы его слово весило достаточно, чтобы ни один князь не отмахнулся.

Я качнул ногой и добавил:

— Помимо этого, у нас есть компромат из документов Гильдии Целителей о незаконных экспериментах с Бездушными на полигоне «Чёрная Верста». Исследовательский полигон контролирует лично Потёмкин. Досье серьёзное: живые эксперименты на тварях, задокументированные протоколы, подписи ответственных лиц. Если присовокупить к делу, мало не покажется.

Коршунов кивнул, потирая щетину на подбородке.

— Бумажки больно бьют по репутации, это факт. Показывают, что Потёмкин годами якшался с Бздыхами за спиной у всего Содружества, а это нарушение Казанской конвенции. В связке с артефактом из головы Кощея картина складывается убедительная: человек, который экспериментировал с тварями, потом использовал их как оружие. Логика железная. Для публики. Однако нам нужна серебряная пуля, чтобы гад точно не отвертелся.

Тишина повисла в кабинете. Дождь за окном усилился, капли барабанили по жестяному карнизу. Я смотрел на карту Содружества и прокручивал в голове всю цепочку событий последних месяцев. Вся информационная машина Потёмкина работала через одного человека. Все приказы, все редакционные планы, все согласования проходили через одну точку, и в этом заключалась слабость моего врага.

— Суворин, — я оттолкнулся от столешницы и уселся обратно в кресло.

Коршунов поднял взгляд.

— Так точно. Через этого гаврика шли все приказы. Он координировал журналистов, он отбирал свидетелей, он утверждал тексты. Суворин знает всё: кто платил, кому платили, какие материалы сфабрикованы, а какие подлинные. Если удастся его расколоть, цепочка улик замкнётся.

Я встал и подошёл к окну. Дождь стекал по стеклу кривыми дорожками. Внизу, на площади перед особняком, двое гвардейцев в плащах несли караульную службу.

Потёмкин готовил эфир, который заклеймит меня безумным агрессором. Нормальный человек на моём месте стал бы выстраивать оборону: готовить опровержения, нанимать своих экспертов, давать контринтервью. Играть по чужим правилам на чужом поле.

Мысль оформилась сама, целиком, как бывает, когда ответ лежит на поверхности и нужно просто перестать копать глубже, чем следует.

— Если враг готовит эфир-обвинение, значит, нужно превратить его в эфир-обличение, — я повернулся к начальнику разведки, скрестив руки на груди.

Он молчал, лишь скрипнуло кресло: барон подался вперёд.

— Использовать оружие Потёмкина против него самого, — продолжил я. — Суворин собирает видоков…

— Кого? — вскинул бровь Родион.

— Свидетелей… — поправился я. Слишком старинное слово проскочило в моей речи, прямиком из прошлой жизни. — … Пишет текст, выстраивает линию обвинения. Он уверен, что контролирует процесс. Значит, мы должны перехватить контроль. Мне не нужно опровергать этот эфир. Мне нужно, чтобы этот эфир стал последним гвоздём в крышку гроба Потёмкина.

Коршунов потёр щетину на подбородке, обдумывая сказанное. Потом в его глазах мелькнуло понимание.

— Журналисты, — проговорил он медленно, взвешивая каждое слово. — Те, кто писал заказные статьи. Во всех этих мелких газетах. Они понятия не имеют, что на самом деле стоит за их текстами. Для них это обычный заказ: редактор спустил тему, кто-то сверху заплатил. Они циники, продажные перья, но не убийцы. Им и в голову не приходит, что их статьи были частью операции, в результате которой на Гаврилов Посад пустили тысячи Бездушных, деревни уничтожены, люди погибли.

Разведчик поднял глаза и посмотрел мне в лицо.

— Если показать им последствия Гона вживую, часть из них обгадится, точно вам говорю. Привезти эту братию на место, дать увидеть Тетерино, уничтоженные хутора, тушу Кощея с артефактом. Дать понять, что их статьи оплачены не просто деньгами, а человеческими жизнями. Кто-то захочет откупиться. Кто-то испугается уголовного преследования. А кто-то, чую, захочет отыграться на тех, кто его подставил.

Барон крутанул пальцем в воздухе, развивая мысль:

— Заказная статья — дело привычное: утопить конкурента, подмочить репутацию, свалить чиновника. Им это не в новинку, дело житейское. Знакомая грязь, руки после неё легко отмываются. А вот когда выяснится, что твоя статья была ширмой для операции, от которой деревни в труху… Тут уже другой разговор, руки запачканы не грязью, а кровью. Ведь одно дело марать бумагу за деньги, и совсем другое — оказаться соучастником в такой вот гнили. Вот тут у многих поджилки и затрясутся!

Я обдумал предложение. Коршунов знал людей. В его работе умение просчитывать чужие реакции ценилось не меньше, чем умение находить подходящих агентов. Журналисты, писавшие заказные материалы, были пешками, которые даже не знали, в какой партии участвуют. Пешки не представляли ценности сами по себе, зато могли стать рычагом давления на фигуру покрупнее.

— Верно, но ты мыслишь слишком мелко, Родион. Бери выше. Кто именно будет презентовать текст Суворина?..

Понимание родилось в глазах начальника разведки.

— То-то же, хмыкнул я. — Действуй. Отбери самых перспективных до кучи. Тех, у кого есть репутация, которую они могут потерять, и совесть, которую можно разбудить. Организуй доставку к месту. Покажи им всё. Пусть своими глазами увидят, к чему привела их писанина.

Марина Сорокина очнулась от холода. Лицо ломило, затылок гудел тупой болью, а во рту стоял привкус горькой травы. Ведущая программы «Деловой час» на канале «Содружество-24» лежала на деревянной скамье, укрытая шерстяным одеялом, пахнувшим чужим домом. Потолок над головой оказался бревенчатым, низким, с масляной лампой на крюке. Окно забрано ставнями, сквозь щели пробивался серый утренний свет.

Ведущая села, придерживаясь за край скамьи, и осмотрелась. Комната была небольшой: стол, две скамьи, чугунная печка в углу, от которой тянуло остывающим жаром. У противоположной стены, на второй скамье, сидел мужчина лет тридцати пяти в мятом пиджаке, прижимая ладони к вискам. Рядом с ним на полу, привалившись спиной к бревенчатой стене, дремала молодая женщина в расстёгнутом плаще, волосы упали на лицо. В углу у печки ещё двое: пожилой худощавый мужчина и коротко стриженый парень лет двадцати пяти с ссадиной на скуле.

Сорокина узнала мужчину в пиджаке. Вадим Стрешнев, обозреватель Вечернего колокола, той самой газетёнки, которую в редакции Содружества-24 называли «подстилкой для кошачьего лотка». Его фамилия попалась ей на глаза недавно, когда она готовилась к спецвыпуску: в сценарии стояла ссылка на статью «Колокола» о Гавриловом Посаде, и Сорокина по привычке прочла первоисточник целиком, запомнив и текст, и автора. Ведущая прайм-тайма и штатный борзописец из жёлтой прессы существовали в разных вселенных, и при иных обстоятельствах их пути не пересеклись бы никогда.

Остальных Марина не знала вовсе.

— Где мы? — спросила она у Стрешнева.

Обозреватель поднял голову. Глаза у него были красные, с расширенными зрачками.

— Понятия не имею, — ответил он хриплым, севшим голосом. — Меня взяли у подъезда дома. Сюда везли часа три, может четыре. Дорога была просёлочной, трясло сильно. Больше ничего не знаю.

Дверь открылась. Вошёл мужчина средних лет в камуфляжной куртке без опознавательных знаков, с короткой щетиной и внимательными глазами. За ним стоял второй, моложе, с автоматом на плече.

— Доброе утро, — произнёс вошедший ровным голосом. — Меня зовут Степан. Через полчаса мы отправимся на экскурсию. Рекомендую позавтракать, еда на столе. Дорога будет долгой, и следующая возможность поесть представится нескоро.

— Какая, к чёрту, экскурсия? — взвизгнул Вадим. — Вы нас похитили! Знаете, что за это вам светит⁈

Степан посмотрел на него без выражения.

— Знаю. Также знаю, что полагается за соучастие в организации массового убийства мирных жителей. Рекомендую сесть, выпить чаю и подождать, пока вам покажут, о чём идёт речь.

Стрешнев открыл рот, закрыл его обратно и медленно опустился на скамью.

Их погрузили в микроавтобус без окон. Шестеро журналистов, двое охранников. Ехали около часа, потом машина остановился, и боковая дверь распахнулась.

Первым Сорокина увидела небо. Низкие серые облака, запах гари и сырой земли. Вдоль просёлочной дороги тянулся ряд домов, вернее то, что от них осталось. Избы стояли с распахнутыми дверями, некоторые без крыш. Заборы повалены, словно через них прошло стадо. В ближайшем дворе валялась опрокинутая телега, рядом с ней лежала тряпичная кукла с оторванной головой.

— Деревня Тетерино, Суздальское княжество, — Степан выпрыгнул из кабины и обвёл рукой пустую улицу. — Четыре дня назад на эту местность обрушился Гон. Бездушные вышли из леса тысячами и прошли широким фронтом через Суздальские земли в направлении Гаврилова Посада. Тетерино оказалось на пути. Здесь обитало двести тринадцать жителей. Тридцать семь из них не успели убежать. Тела пришлось сжечь, чтобы мертвецы не поднялись. Сейчас вы увидите, что осталось.

— Подождите, — возразила Марина, пытаясь унять суматоху в мыслях, —предыдущий Гон произошёл год назад. Он не мог повториться так быстро.

— Верно, — кивнул ей похититель, потому что этот Гон был спровоцирован искусственно. Мы покажем вам, как именно, и к чему это привело.

Обозреватель Вечернего колокола озирался с окаменевшим лицом. Молодая журналистка прижала ладонь ко рту. Коротко стриженый парень молчал, переводя взгляд с одного разрушенного дома на другой.

Их провели по деревне. Сорокина видела следы когтей на бревенчатых стенах, глубокие борозды, оставленные чем-то массивным и нечеловеческим. Видела пятна, впитавшиеся в землю у колодца, бурые и уже подсохшие. Видела свежие могилы за околицей, семнадцать холмиков с деревянными крестами, на которых ещё не успели вырезать имена. Рядом с могилами чернело кострище, где сжигали тела. Запах стоял такой, что молодую журналистку стошнило прямо у обочины. Она согнулась пополам, упираясь ладонями в колени, и никто не стал на неё смотреть.

Фургон двинулся дальше и проехал мимо ещё двух опустевших хуторов, и каждый следующий выглядел хуже предыдущего.

Пожилой журналист с морщинистым лицом шёл молча, заложив руки за спину. Он не задавал вопросов и не комментировал увиденное. Коротко стриженый парень со ссадиной на скуле реагировал иначе. Он багровел, стискивал зубы и периодически бросал на конвоиров яростные взгляды.

— Это подстроено, — процедил он, когда фургон тронулся в третий раз. — Вся эта деревня, могилы, царапины. Театральная декорация. Я не куплюсь на такое.

Степан, сидевший в кабине с открытым окошком в грузовой отсек, не обернулся и не ответил.

Третья остановка оказалась монастырём. Сорокина краем уха что-то слышала о монастыре возле Гаврилова Посада, но знание оказалось бесполезным при столкновении с реальностью. Каменные стены были покрыты выбоинами и трещинами, словно по ним били тараном. В нескольких местах кладка обрушилась, и проломы наспех заделали. Над воротами чернели следы огня.

В лазарете монастыря до сих пор лежали раненые. Двое мужчин в странных старинных одеждах, похожих на туники, сидели на ступенях храма, один с перевязанной головой, второй с рукой на перевязи. Типичный Стрелец в камуфляже с забинтованной ногой курил, привалившись к стене.

Степан подвёл журналистов к рыцарю с перевязанной головой и представил его: комтур Герхард фон Зиверт, Орден Чистого Пламени.

— Расскажите им, что здесь произошло, — попросил Степан.

Рыцарь, педантичного вида мужчина, говоривший по-русски с тяжёлым немецким акцентом, описал бой, продолжавшийся полные сутки. Тысячи Трухляков и десятки Стриг вышли из леса широким фронтом и обрушились на монастырь. Рыцари и Стрельцы держали стены, пулемёты перегревались, миномёты работали до последнего снаряда. Фон Зиверт говорил сухо, перечисляя потери, как перечисляют строки в бухгалтерской ведомости, и именно эта сухость действовала сильнее любых эмоций.

Коротко стриженый парень слушал с каменным лицом, скрестив руки на груди. Когда рыцарь закончил, парень сплюнул в сторону и отвернулся, не сказав ни слова.

Из монастыря их повезли к стенам Гаврилова Посада. Стены были повреждены: свежие заплаты из камня и дерева выделялись на фоне старой кладки. У ворот стоял караул Стрельцов. Внутри, в одном из зданий, Сорокину и остальных провели мимо нескольких десятков людей, среди которых были женщины с детьми, пожилые крестьяне, двое мужчин с охотничьими ружьями. Они сидели на тюфяках, разложенных вдоль стен, и смотрели на журналистов с тем выражением, которое бывает у людей, переживших нечто такое, для чего ещё не придумали подходящих слов. Одна из женщин, держа на руках ребёнка лет трёх, тихо рассказала, как они просидели в подвале сутки, слушая рёв тварей снаружи. Ребёнок перестал плакать к исходу первого дня и с тех пор не издал ни звука.

Молодая журналистка, та, которую стошнило в Тетерино, плакала уже открыто, не вытирая слёз. Стрешнев сидел неподвижно, уставившись в пол. Пожилой журналист по-прежнему молчал, но его руки, сцепленные на коленях, мелко дрожали.

Следующей точкой маршрута стала поляна в лесу. Молодые ели по краям были примяты и переломаны, словно через них протащили что-то огромное. На земле отпечатался широкий след, выжженный в траве и дёрне тёмной полосой, тянувшейся от центра поляны куда-то на северо-восток. Рядом, среди поваленных деревьев, лежали обломки вертолёта: искорёженный фюзеляж, оплавленные обрезки крепёжных тросов, кусок хвостовой балки.

— Здесь нашли тушу Кощея, — Степан указал на выжженный след. — Бездушная тварь класса «Лорд», одна из самых крупных и опасных. Её доставили сюда на этом вертолёте. Серия «Кондор», парижское производство, бортовой номер зашлифован заранее. В черепе твари был закреплён артефакт-преобразователь, который транслировал ментальный импульс через нервную сеть мёртвого тела. Кощей работал как маяк, притягивая тысячи Бездушных из окрестных лесов и направляя их на Гаврилов Посад. Тушу и всё остальное перевезли на охраняемый объект, но я вам их покажу.

Фургон проехал ещё минут двадцать по разбитой лесной дороге и остановился у ворот огороженной территории. Часовые в форме Стрельцов проверили документы Степана и пропустили группу внутрь. За невысоким частоколом, под натянутым брезентовым навесом, лежала туша. Кощей, отдалённо похожий на дерево, занимал почти весь двор. Степан подвёл группу к голове твари и указал на вскрытый череп. Внутри, закреплённый металлическими скобами, виднелся треснувший кристаллический артефакт размером с кулак, переливавшийся тусклым голубоватым светом. В стороне, на расстеленной рогоже, лежали два тела в изорванной одежде, с характерными ранами на почерневшей коже.

— Преобразователь сигнала, — Степан кивнул на артефакт. — А те двое на рогоже — боевые зомби, обеспечивавшие операцию. Их нашли в паре километров от Клщея.

— Это инсценировка! — выкрикнул коротко стриженый парень, и голос его сорвался. — Вы притащили нас чёрт знает куда, показываете какой-то реквизит и думаете, что мы поверим⁈ Вертолёт вы сами могли притащить на ту поляну! А тварь, может, сдохла сама, и вы засунули ей в башку свою побрякушку!

Степан посмотрел на него долгим взглядом, потом повернулся к остальным.

— Я не собираюсь никого убеждать. Вы видели деревни, могилы, раненых, людей в подвалах. Вы видели обломки вертолёта на месте, выжженный след от туши и артефакт в черепе Кощея. Верить или нет — выбор ваш. Для вас, Марина Владимировна, у меня есть ещё один документ.

Сорокина, молчавшая с момента прибытия в Тетерино, подняла взгляд. Степан достал из внутреннего кармана куртки документ, сложенный вчетверо, и протянул ей.

Медленно она развернула два листа. Первый — копия внутреннего редакционного плана Вечернего колокола с датой, проставленной за неделю до начала Гона. В графе «тема номера» значилось: «Тайна Гаврилова Посада: что скрывает князь Платонов?» Статья, которая вышла одновременно с нападением Бездушных, была запланирована заранее.

Второй лист ударил сильнее. Это был внутренний документ Содружества-24: график подготовки специального репортажа Делового часа о строительстве Бастиона. Дата согласования — за три дня до атаки. В правом верхнем углу стояла размашистая подпись: «Утв. А. С. С.» Александр Сергеевич Суворин. А на полях, мелким, знакомым до последнего завитка почерком, были проставлены правки: заменить «предполагается» на «установлено», убрать цитату Голицына, добавить ссылку на «Теорию сдерживания». Этот почерк Сорокина видела пятнадцать лет. Каждую неделю. На каждом сценарии, на каждой правке, на каждой служебной записке.

Суворин знал о Гоне до того, как он случился. И готовил репортаж, который должен был закрепить эффект от нападения.

Ведущая держала лист перед глазами и чувствовала, как пальцы немеют. Пятнадцать лет она жила с удобной формулой: работа есть работа. Сценарий спущен сверху, факты отобраны, акценты расставлены, неудобное вырезано. Марина всегда это знала. Знала, что свидетельства монтируются, что эксперты проинструктированы, что каждая пауза в эфире выверена заранее. Она считала это ценой профессии, платой за кресло ведущей прайм-тайма и за голос, который слышало всё Содружество.

Можно было утешать себя тем, что она лишь озвучивает чужие тексты, а ответственность за содержание несут те, кто их пишет. Что даже без её участия всё равно найдётся другой человек, который озвучит всю эту информацию не менее умело. Лист бумаги в её руках перечеркнул это утешение. Суворин утвердил репортаж за три дня до атаки. Его почерк стоял на полях правок. Он знал, что на Гаврилов Посад идут Бездушные, и готовил информационное сопровождение, как готовят артиллерийскую подготовку перед штурмом. А она была стволом этого орудия. Её голосом, её лицом, её репутацией прикрывали не политическую интригу и не конкурентную войну. Прикрывали сожжённые тела в Тетерино и ребёнка, который перестал плакать, потому что страх стал его жизнью.

Сорокина опустила лист. Стрешнев протянул руку и взял папку. Прочитав оба документа, обозреватель «Вечернего колокола» побледнел и тяжело сглотнул, так что кадык дёрнулся вверх-вниз.

— Ядрёный корень, — пробормотал Вадим, и папка в его руках заметно дрогнула. — Моя статья… мне же тоже дали текст заранее. Готовый, отформатированный, с заголовком. Редактор позвонил, сказал: темка горящая, пускаем без правок от твоего имени. Я ещё подумал, откуда такая щедрость, обычно за авторство грызутся… А оно вон как. Они всё знали…

— Враньё! — коротко стриженый парень не унимался. — Подделка! Любой умелец нарисует вам такой документ за полчаса!

Пожилой журналист, молчавший весь день, повернулся к нему и произнёс негромко, без всякого выражения:

— Лёша, завали хлебало! Я тоже получил свой текст заранее. За четыре дня. И мне тоже сказали, что тема горящая, нужно пускать в печать без промедлений. Я не спросил, откуда такая срочность. Не захотел спрашивать.

Алексей осёкся. Его лицо исказилось, и он отвернулся, засунув руки в карманы.

Степан дал им время. Минуту, две, три. Потом заговорил снова, негромко и без нажима.

— Никто из вас не планировал убивать людей. Вы выполняли заказы, которые считали обычной работой. Редакция спустила тему, кто-то сверху заплатил, статья написана, гонорар получен. Кухня для вас привычная. Проблема в том, что ваши статьи были частью операции, в результате которой на Гаврилов Посад пустили тысячи Бездушных. Деревни уничтожены. Люди погибли. Когда правда вскроется, соучастников спросят первыми. И «я не знал» звучит убедительно ровно до того момента, пока кто-нибудь не продемонстрирует вашу платёжную ведомость рядом с фотографиями могил.

Он обвёл группу взглядом.

— У вас есть выбор. Вы можете помочь привлечь к ответу тех, кто всё это организовал. Тех, кто знал о Гоне заранее и использовал вас втёмную. Или вы можете молчать и ждать, пока всё вскроется само, а оно вскроется, и тогда объясняться будете уже не со мной, а со следствием и общественным мнением, которое будет искать козлов отпущения.

Тишина повисла над собравшимися. Туша Кощея лежала за их спинами, огромная и бессмысленная, противоестественная…

Молодая журналистка, дрожащая, как осинка, подняла заплаканное лицо и кивнула, не произнося ни слова. Стрешнев посмотрел на свои руки, потом на Степана, и тоже кивнул. Пожилой журналист сделал шаг вперёд.

— Мне нужны гарантии, что мою семью не тронут, — проговорил он глухо.

— Не тронут, — подтвердил Степан.

Сорокина стояла в стороне, и мысли её только набирали ход. Долгая головокружительная карьера. Тысячи эфиров. Многочисленные зрители, доверявших её голосу, её интонации, её взвешенным формулировкам. И вот эти два листа, перечеркнувшие всё. Она подумала о шефе: о его щегольских усах, о бокале коллекционного вина, которым он потчевал гостей в пентхаусе, о его мягкой улыбке, с которой он передавал ей правки.

Марина вспомнила, как он зашёл в гримёрную перед последним эфиром и произнёс на полтона теплее обычного: «Вы — голос Содружества, Мариночка. Десятки миллионов людей доверяют вашим словам больше, чем собственным глазам. Берегите это доверие». Берегите доверие… Она вспомнила пепелище в Тетерино, где сжигали тела павших, и захотела схватить хозяйственное мыло, чтобы отмыть кожу докрасна.

— Я не просто помогу, — произнесла Сорокина, и собственный голос показался ей чужим. — Я знаю, как работает машина Суворина. Знаю процедуры, знаю людей, знаю, где хранятся оригиналы утверждённых сценариев. Этого достаточно?

Степан кивнул.

— Более чем. Мы с вами свяжемся.

Алексей игнорировал происходящее, засунув руки в карманы. Он не кивнул и не подошёл. Молодая женщина в плаще тоже держалась в стороне, глядя куда-то мимо всех пустым взглядом.

Степан выждал ещё минуту, потом отвёл одного из охранников в сторону и негромко сказал ему несколько слов. Тот выслушал и отрывисто кивнул.

Тех, кто согласился, загрузили в фургон и повезли обратно. Сорокина сидела на скамье, прижав папку к коленям, и смотрела в тёмную стенку фургона. Молодая журналистка, чьё имя ведущая так и не спросила, уснула, привалившись к борту. Вадим сидел напротив, растирая ладони, словно пытался стереть с них что-то невидимое. Пожилой журналист закрыл глаза и дышал ровно, глубоко.

Лёшу и молчаливую женщину в фургон не посадили. Они остались на поляне, под присмотром охранников. Степан не объяснил зачем, и никто из уезжавших не спросил.

Настоящее

— Однако всё это грязная ложь.

Голос Сорокиной разнёсся по аппаратной, и первые две секунды никто не шевельнулся. Два десятка техников сидели за мнемокристаллическими панелями, склонившись над пультами, и смотрели на главную проекционную сферу, в которой ведущая «Делового часа» держала перед камерой листки сценария.

Ведущая смотрела прямо в записывающий кристалл и говорила ровно, без надрыва, с интонацией, отточенной годами прямых эфиров. Она перечисляла то, что видела собственными глазами: пустые деревни, могилы, монастырь, раненых рыцарей, пострадавших гражданских. Потом перешла к артефакту в черепе Кощея, обломкам вертолёта и боевым зомби. Каждый факт ложился в эфир, как патрон в обойму. Закончив с вещественными доказательствами, Сорокина подняла перед камерой лист с размашистой подписью «Утв. А. С. С.» и задала вопрос, от которого у Суворина побелели костяшки пальцев: как руководство канала могло готовить репортаж о Гоне за три дня до того, как Гон произошёл?

— Вырубайте! — Александр сорвался на пронзительный крик.

Ближайший техник вздрогнул и опрокинул стакан с чаем на панель. Суворин рванулся к переднему ряду пультов, расталкивая стулья.

— Вырубайте трансляцию, мать вашу! Сейчас же!

Техник-артефактор, сидевший за центральным пультом, оглянулся на Завьялову. Продюсер стояла у стены, прижимая к груди скрижаль со сценарием, и лицо у неё было белее листка бумаги. Она открыла рот, не издав ни звука, и техник, не дождавшись от неё ни подтверждения, ни отказа, повернулся обратно к пульту и дёрнул рычаг аварийного отключения.

Главная проекционная сфера мигнула и погасла. Одна за другой потухли все двенадцать вспомогательных сфер, оставив аппаратную в синеватом полумраке рабочего освещения. Гудение магических контуров, питавших ретрансляторы, оборвалось. По всему Содружеству экраны маговизоров, настроенные на частоту «Содружества-24», мигнули чёрным и выдали стандартную заставку «Технические неполадки. Приносим извинения».

В аппаратной повисла тишина. Техники замерли за пультами, не решаясь ни пошевелиться, ни посмотреть на медиамагната. Завьялова стояла у стены, глотая воздух мелкими судорожными вдохами. Суворин посреди комнаты тяжело дышал, и его безупречный костюм от лучшего портного Смоленска сидел на нём так, словно пиджак стал на размер меньше за последние две минуты.

— Как? — произнёс он сдавленным голосом, обращаясь то ли к Завьяловой, то ли к потолку. — Как она получила этот документ?

Продюсер покачала головой. Руки у неё тряслись, и скрижаль стучала о пуговицу плаща.

— Откуда мне знать, Александр Сергеевич? Я…

— Вы отвечаете за студию! — Суворин развернулся к ней. Рубиновые запонки на манжетах блеснули в полумраке. — Вы отвечаете за то, что попадает в кадр! За ведущую! За каждый лист бумаги, который она берёт с собой в эфир!

Завьялова побелела ещё сильнее, если такое было возможно, и отступила на полшага.

— Я проверяла листки перед эфиром. Там был стандартный сценарий. Она могла спрятать…

— Могла⁈ — Суворин ударил ладонью по ближайшей панели. Техник за пультом втянул голову в плечи. — Могла. Спрятала. И вывалила всё на аудиторию в прямом эфире. Всем молчать, никаких комментариев, никаких звонков прессе. Если хоть одна паскуда откроет рот, можете вместе с ней собирать свои манатки! Выпустить пресс-релиз. Официальная версия — технический сбой кристаллов-ретрансляторов. Нервный срыв ведущей. Переутомление на фоне интенсивного графика.

Алла кивала, как болванчик, записывая вводные. Лишь на миг она открыла рот и тут же закрыла. Даже в нынешнем состоянии она заметила очевидное: секунду назад шеф запретил всем разговаривать с прессой, а теперь требовал официальное заявление для прессы. Продюсер предпочла не уточнять. Человек, бьющий ладонью по оборудованию стоимостью в несколько тысяч рублей, не расположен обсуждать логические противоречия в собственных приказах.

Медиамагнат развернулся и вылетел из аппаратной, на ходу выкрикивая распоряжения охранникам, стоявшим в коридоре. Те слушали молча, с одинаковыми непроницаемыми лицами. Суворин не обратил на это внимания, как не обращал внимания на охрану последние двадцать лет: для него они были частью мебели, исполнителями, которые кивают и делают.

— Сорокину из студии не выпускать! — бросил он через плечо, уже шагая к лифту. — Забрать все бумаги. Магофон, скрижали, всё личное. Запереть в гримёрной. Никаких звонков!

Охранники переглянулись за его спиной и улыбнулись друг другу. Медиамагнат этого не видел, потому что уже давил кнопку вызова лифта, и пальцы его попадали мимо.

Лифт поднял его последний этаж за двенадцать секунд. Суворин считал. Он достал магофон и нашёл номер Потёмкина в списке контактов, входя в свой пент-хаус. Тот встретил его приглушённым светом. Панорамное остекление от пола до потолка открывало вид на ночной Смоленск: огни делового квартала внизу, синеватое мерцание менгиров на крышах, далёкие светлячки фонарей на мосту через Днепр. Умное зачарованное стекло находилось в режиме полупрозрачности, погружая комнату в мягкий полумрак. Парящие проекции новостных лент и биржевых котировок, обычно висевшие над рабочим столом, были выключены.

Суворин шагнул через порог, захлопнул дверь и потянулся к выключателю верхнего света.

— Добрый вечер, Александр Сергеевич, — раздался голос из кресла у дальней стены.

Медиамагнат замер с протянутой рукой. В полумраке, в его собственном кресле, развёрнутом к панорамному окну, сидел человек. Широкие плечи, прямая спина, спокойная, расслабленная поза. На журнальном столике рядом с креслом стоял початый бокал с напитком, а рядом с ним лежала шахматная фигура: белый король, снятый с доски.

Свет включился.

Прохор Платонов с удобством расположился в кресле Суворина, закинув ногу на ногу, и смотрел на хозяина башни без улыбки. На нём была тёмный пиджак, а под ним белая рубашка с расстёгнутым воротом. Ни охраны, ни свиты. Один. Как в прошлый раз, когда они пили вино и играли в шахматы за этим самым столом, только тогда Суворин был хозяином, а Платонов гостем.

Сейчас роли поменялись.