Император Пограничья 22

Глава 10

Около половины восьмого вечера Дитрих отдал приказ, которого надеялся избежать до последнего: отправить в бой послушников.

Мальчишки пятнадцати-семнадцати лет, с утра таскавшие кристаллы Эссенции по стенам, подносившие воду рыцарям и перевязывавшие раненых. Некоторые умели ставить вспомогательные барьеры, большинство едва справлялись с базовыми заклинаниями. Их каждый день учили обращаться с мечом, а остальное время занимали развитие магического дара, медитация, молитвы и уход за лошадьми. Копьё пока что давалось им проще, и в оружейной монастыря хранились полсотни учебных копий с тупыми наконечниками, предназначенных для тренировок во дворе. Дитрих приказал раздать боевые.

Гольшанский, передавший распоряжение, посмотрел на маршала так, словно хотел что-то сказать, и промолчал. Поляк знал арифметику не хуже Дитриха: на стенах оставались участки, где между двумя рыцарями зияла пустота. Трухляки лезли, и лезли, и продолжат лезть, пока их всех не перебьют, а людей, способных их встретить, становилось всё меньше. Послушники поднялись на стены, разобрав копья и выстроившись по двое-трое между старшими бойцами.

Маршал стоял у лестницы и провожал их взглядом. Среди них был рыжий парнишка из-под Суздаля, который сам пришёл в монастырь месяц назад. Был щуплый сын бортника[1], чей голос ломался на каждом втором слове. Был кудрявый мальчишка с веснушками, чьего имени маршал не помнил, что само по себе было виной, потому что имена послушников следовало знать, как знал их фон Штауфен.

Стрига появилась на северо-восточном участке через четверть часа.

Тварь перемахнула через зубцы одним прыжком, оттолкнувшись от вала мёртвых тел, наросшего у основания стены за целый день непрерывных штурмов. Отросшие когти вонзились в каменную кладку, массивное тело перевалилось через парапет и грузно приземлилось на галерею, заняв собой всё пространство между зубцами и внутренней стенкой. Ближайший рыцарь лежал в четырёх метрах левее, без сознания, с перебинтованной головой и мечом, выпавшим из разжавшихся пальцев. Следующий стоял в нескольких метрах правее, спиной к происходящему, рубя очередного Трухляка, лезущего через соседний зубец.

Между Стригой и проходом на внутреннюю лестницу, ведущую во двор монастыря, стояли трое послушников.

Первый, светловолосый паренёк с нашивкой Подмастерья первой ступени, выставил перед собой ладони и выдавил барьер. Плоскость заклинания дрожала, изгибаясь и подёргиваясь рябью, словно лужа под порывами ветра. Кривой, жалкий щит, сотканный из последних крох энергии, оставшейся в истощённом ядре мальчишки. Двое других встали по бокам и выставили копья, упирая тупые концы древков в каменный пол, как их учили на тренировках по обороне узких проходов. Наконечники смотрели в грудь Стриге, которая покачивала деформированной башкой, оценивая препятствие шестью глазами разного размера.

Тварь ударила. Левая лапа смахнула копьё ближнего послушника вместе с древком, отбросив обломки за парапет. Правая врезалась в барьер, и тот лопнул через четыре секунды после создания, рассыпавшись голубоватыми искрами. Светловолосый парень отлетел к стене от магической отдачи, ударился спиной о камень и сполз на пол, зажимая руку, рассечённую кончиками когтей. Второй послушник, оставшийся с копьём, ткнул тварь в бок, и наконечник вошёл между хитиновыми пластинами, застряв в мышечной ткани. Стрига дёрнулась, развернулась к нему, и в этот момент на галерею вылетел сенешаль.

Вильгельм фон Брандт, пятидесятилетний мужчина с лысеющей макушкой и тяжёлыми руками хозяйственника, который последние двадцать лет перекладывал бумаги, считал мешки с провиантом и ругался с поставщиками. Посредственный воин по любым стандартам Ордена. Меч в его руке ходил ходуном, а дыхание срывалось после одного лестничного пролёта. Сенешаль рубанул Стригу по задней лапе, и к его чести, попал, вскрыв ороговевшую шкуру на суставе. Тварь развернулась к нему, и фон Брандт, который вряд ли убил хотя бы одного Бездушного за последние десять лет, вогнал окутанный воздушной каймой клинок ей в горло, навалившись всем своим грузным телом, вдавливая сталь сквозь плотную ткань мышц, пока лезвие не вышло с другой стороны. Стрига захрипела, замолотила лапами по камню и затихла.

Фон Брандт вытащил клинок, покачнулся и привалился к стене, тяжело дыша. Потом увидел послушника, сидевшего на полу и зажимавшего рассечённую руку. По щекам мальчишки текли слёзы, и даже сенешаль, который никогда не был знатоком человеческих душ понял, парень плакал не от раны. Он плакал оттого, что барьер не удержался.

Сенешаль подошёл к послушнику, присел на корточки рядом и хлопнул его по макушке широкой ладонью, покрытой кровью и потом.

— Ты делать достаточно, — произнёс фон Брандт на своём ломаном русском. — Это хватило.

Мальчишка поднял мокрое лицо и посмотрел на офицера снизу вверх. Вильгельм кивнул ему, поднялся и пошёл к лестнице, утирая рукавом лоб.

Около восьми вечера лазарет переполнился окончательно.

Фельдшер Стрельцов, а также орденский лекарь и санитары из числа послушников метались между койками, сваленными в трапезной монастыря — лазарет оказался переполнен, и новые раненые ложились прямо на пол, на расстеленные плащи и одеяла. Ходячих перевязывали у стен, прислонив к камню, и отправляли обратно, если те могли держать оружие. Рыцари с переломами, ожогами и рваными ранами от когтей отказывались уходить с позиций. Один из них, аэромант лет тридцати с забинтованной головой и заплывшим глазом, правой продолжал формировать воздушные удары, сбрасывая Трухляков со стены, и каждый удар давался ему со стоном, который аэромант глотал, стискивая зубы.

Рядом с ним сидел на камне послушник.

Семнадцатилетний юноша с бледным лицом и тёмным пятном на животе, которое расползалось по серой ткани рубахи, несмотря на повязку. Один из тех, кого забрали ещё из Минска: толковый парнишка, криомант, способный держать прочный барьер, что для его возраста и ранга считалось достижением. Фельдшер осмотрел его, покачал головой: «не жилец», и собирался распорядиться об эвакуации в трапезную. Однако послушник перехватил его за рукав и попросил тихим голосом, в котором не осталось ни страха, ни надежды:

— Посадите меня к бойнице. Стоять не смогу, а барьер ещё удержу.

Фельдшер замер. Посмотрел мальчишке в лицо и увидел то, что видят только медики и священники: заострившиеся черты, тускнеющий взгляд и спокойствие человека, который уже всё про себя понял. Послушник смотрел на него прямо, без мольбы, без страха, и в этих глазах читалась единственная просьба, которую фельдшер не имел права отклонить. Оба знали, чем закончится ближайший час, и оба молчали, потому что слова отняли бы у парня последнее, что у него оставалось: возможность умереть полезным.

Его посадили, прислонив спиной к зубцу, подложив под поясницу свёрнутый плащ, чтобы тело не съезжало по камню. Рядом с ним встал рыцарь с мечом, прикрывая мальчишку от когтей, тянувшихся снизу. Послушник поднял руки и выставил перед бойницей барьер, перекрывший проём ровной голубоватой плоскостью. Трухляки, лезшие по стене, бились в него, скребли когтями по магической поверхности, и барьер стоял.

Рыцарь, стоявший рядом, не засекал время. Он не знал, сколько прошло — пять минут, десять или пятнадцать. Просто в какой-то момент голубоватая плоскость мигнула и погасла, как гаснет свеча, когда догорает фитиль. Руки послушника упали на колени, голова склонилась на грудь, и тело обмякло, сползая по камню вбок.

Воин опустил взгляд и увидел закрытые глаза, запрокинутое лицо и ладони, ещё хранившие голубоватый отсвет угасшего заклинания. Мальчишка выглядел так, словно просто заснул после тяжёлой смены в конюшне. Только ткань плаща насквозь пропиталась алым, и грудь не двигалась. Рыцарь стоял над ним и чувствовал, как что-то внутри рвётся, медленно и необратимо, потому что этот молодой парень сидел здесь, умирая, и держал барьер, пока смерть не забрала его целиком, а он, взрослый мужчина в полном доспехе, стоял рядом и ничего не мог с этим сделать.

Горло перехватило, руки задрожали, и дрожь эта была уже не от усталости. Воин вцепился в рукоять меча обеими руками, стиснув пальцы до хруста в суставах, и с криком обрушился на ближайшего Трухляка с яростью, от которой потемнело в глазах, развалил тварь от плеча до пояса одним ударом, развернулся и ударил следующую, и следующую, и перестал считать, потому что считать было нечем. Разум захлестнуло горькой ослепляющей злобой, выжигавшей усталость, боль и страх. Соседний рыцарь подхватил этот порыв и швырнул огненный шар в гущу карабкающихся тел. Вслед за ним ударил третий, и ещё один, и участок стены, где секунду назад гас барьер мёртвого мальчишки, вспыхнул огнём и сталью, потому что рыцари вокруг поняли, что произошло, и отреагировали единственным способом, который знали.

Его хриплый, рваный вопль, в котором не было слов, только ярость и горе, спрессованные в один звук, перекрыл шум боя, и этот крик подхватили. Он покатился по стене от зубца к зубцу, от рыцаря к Стрельцу, от ветерана к послушнику, и через несколько секунд над монастырём стоял сплошной рёв сотен глоток, от которого Трухляки у подножия стен замерли на мгновение, словно даже их мёртвые тела ощутили то, что несла в себе эта волна.

Люди на стенах бились за саму жизнь и за всё, что она несла с собой, презирая копошащуюся чёрно-белую массу, и в их глазах горело то, чего ни один Трухляк и ни одна Стрига не могли понять. Живые. Израненные, измотанные, потерявшие друзей и братьев за этот бесконечный день. Способные чувствовать боль утраты, способные скорбеть и ненавидеть, и именно это делало их сильнее тварей, которые не умели ничего, кроме как жрать и лезть вверх по камню.

Ни одна тварь из тёмного леса не способна была понять, почему измотанные люди за каменной преградой до сих пор не сломались. Бездушные потому и назывались Бездушными, а люди на стене несли в себе то ослепительное пламя, что нельзя вырвать когтями и нельзя поглотить.

Фон Ланцберг кричал вместе со всеми. Стоял на галерее и кричал, запрокинув голову, и крик рвался из горла, надрывая голосовые связки, потому что маршал тоже был живым, и душа его рвалась вниз, на стену, выжечь тварей от края до края, испепелить сотни немёртвых тел одним ударом, сжечь весь проклятый лес на горизонте, чтобы не осталось ничего, кроме праха и тишины. Резерва, мощи, как и желания, хватило бы с избытком. Зато опыт командира, холодный и безжалостный, говорил, что Бездушные ещё не показали всего, что прячется за безмолвными деревьями, и маршал, потративший резерв на вспышку ярости, не сможет ответить, когда придёт настоящий удар. Поэтому Дитрих стоял на галерее, и единственным, что он мог себе позволить, был этот рёв, в который он вложил всё, что скопилось за день: ярость, горечь, бессилие и лицо мальчишки с полуоткрытыми глазами, устремлёнными в небо, которого тот уже не видел.

К половине девятого вечера штурмы стихли.

Трухляки отхлынули от стен, словно невидимая рука потянула их назад, к лесу. Стриги, ещё кружившие поодаль, одна за другой развернулись и побрели на северо-восток, покачивая уродливыми головами, и через двадцать минут пространство перед монастырём опустело. Осталось только поле мёртвых тел, вонявшее разложением.

Никто из защитников не издал радостного крика, потому что каждый понимал, что сражение ещё не закончилось. Бездушные не имели привычки отступать, а значит, за ними появилась достаточно разумная воля, способна усмирить бездумные инстинкты чудовищ.

Гарнизон использовал каждую минуту передышки. Геоманты, покачиваясь от магического истощения, стягивали разошедшиеся швы каменной кладки, выращивали заплаты на месте выбитых блоков, поднимали обрушившиеся секции баррикады у восточного пролома. Фельдшер метался между ранеными с аптечкой, из которой осталось немногим больше, чем марля и стеклянный пузырёк обеззараживающего состава. Крохи патронов пересчитали и распределили по огневым точкам: каждый автоматчик получил по полтора магазина, и сержант Долматов, раздававший боеприпасы, делал это с лицом человека, отмеряющего последнюю горсть зерна.

Послушники, отмывая руки от ядовитой чёрной крови, вырезали Эссенцию из тел убитых тварей, сваленных у подножия стен. Работа была мерзкой и опасной: кровь Бездушных обжигала кожу, вызывая волдыри, а пары над рассечённым телом дурманили до тошноты. Мальчишки обматывали руки тряпками, зажимали носы и ковырялись в бурой плоти, выламывая ценные кристаллы, каждый из которых мог вернуть рыцарю на стене хотя бы горстку энергии. Несколько послушников уже заработали ожоги, и фельдшер, увидев их красные вздувшиеся ладони, выругался сквозь зубы на языке, которого Дитрих не знал.

Отдельно раздали луки. Стрелы и тетивы хранились в монастырском арсенале наравне с клинками, потому что стрельба из лука входила в программу обучения: полезный навык для рыцаря, действующего в Пограничье, где патроны считали, а оперённый кусок дерева с железным наконечником ничего не стоил. Лучники встали между огневыми точками, растянувшись по периметру стен, и принялись проверять тетивы, пристреливаясь к ориентирам.

Дитрих обходил стены.

Маршал шёл от участка к участку, останавливаясь у каждой группы бойцов, и для каждого находил слово. Молодому рыцарю с перевязанным плечом он сказал: «Блаж, твой отец тобой бы гордился». Стрельцу из отряда Долматова, сидевшему на ящике с пустым магазином, кивнул и положил руку на плечо. У восточной баррикады, где геоманты латали стену, остановился, окинул взглядом измотанных бойцов, сидевших и лежавших вдоль внутренней кладки, и произнёс преувеличенно громко, чтобы слышали все:

— Братья, где же мы их всех хоронить-то будем⁈

Несколько рыцарей подняли головы. Кто-то хмыкнул. Кто-то усмехнулся, криво и невесело, но всё-таки усмехнулся. Один из Стрельцов, молодой парень с копотью на лице, фыркнул и ответил:

— Компостную яму выроем, маршал. Удобрение будет что надо.

Дитрих позволил себе улыбку. Короткую, жёсткую, без тепла, предназначенную только для того, чтобы люди на стене увидели: их командир стоит, шутит и никуда не собирается. Этого хватало. Маршал понял давно, что в осаде половину работы делает твоё присутствие, а не приказы. Человек, видящий командира живым, собранным и способным пошутить, верит, что утро наступит, даже когда сам он в этом сомневается.

Из семисот защитников боеспособных оставалось меньше шестисот. Раненых набралось больше, чем убитых, и маршал предпочитал эту пропорцию обратной, хотя каждый раненый означал одним человеком на стене меньше. Магические резервы у двух третей рыцарей лежали на самом дне, и маршал наблюдал, как послушники с обожжёнными руками бегом несут наверх кристаллы Эссенции, ещё тёплые от тел, из которых их вырезали.

Фон Зиверт появился на галерее северной стены, когда Дитрих стоял у бойницы, глядя на тёмную полосу леса.

Саксонец выглядел скверно, хотя держался лучше большинства. Педант, экономивший силы так же методично, как экономил патроны и провиант в своей крепости, он оставался единственным из комтуров, чей резерв был цел хотя бы наполовину. Лицо фон Зиверта осунулось, под глазами залегли тени, доспех покрывала чёрная корка из засохшей крови Бездушных и каменной пыли, а на левом наплечнике белела длинная борозда от когтя.

Комтур остановился рядом с маршалом и несколько секунд молчал, глядя на лес. Потом заговорил негромко, так, чтобы не слышали бойцы на стенах.

— Дитрих, прошло достаточно времени с момента отправки гонца. Где князь?

Маршал не ответил. Этот же вопрос фон Ланцберг задавал себе последние два часа, перебирая варианты и отбрасывая один за другим.

— Платонов нас бросил, — продолжил фон Зиверт ровным голосом, лишённым злости и упрёка. Безэмоциональная констатация факта, такая же сухая, как его отчёты по расходу провизии. — Прошло уже достаточно времени, чтобы он появился. Похоже, пошёл спасать свой город, а мы покупаем им время своими жизнями, как это сделал Хенрик. Сколько ещё братьев должны умереть, прежде чем мы признаем очевидное?..

Дитрих стиснул зубы. Внутри поднялась волна, которую он загнал обратно усилием воли, потому что показывать сомнение сейчас было равносильно дезертирству. Фон Зиверт не был неправ. Маршал отправил Прохору сообщение рано утром. С тех пор прошло больше десяти часов. Время, достаточное для того, чтобы собрать колонну и пройти путь от Владимира, если выдвинуться сразу. А если этого не произошло?..

Если Прохор решил, что Гаврилов Посад важнее монастыря? С военной точки зрения это было бы рационально: в Посаде находился Бастион, ценнейшее производство и сотни гражданских. В монастыре стояли шестьсот бывших врагов, которые принесли клятву верности полгода назад и ещё не успели доказать, что эта клятва стоит больше, чем пустые слова. Командир, считающий ресурсы, пожертвовал бы монастырём и не поморщился.

Дитрих отказывался верить, что так ошибся в оценке Прохора Платонова. Он видел глаза этого человека, когда тот входил в церковь к шестистам вооружённым противникам, и в этих глазах было что-то, чего нельзя подделать. Он слышал, как Прохор обращался к Зиглеру по имени, запомнив его среди сотен других лиц. Он наблюдал, как Платонов бился с Конрадом под Смолевичами. Всё это складывалось в образ человека, который своих не бросает. А если Герхард всё же прав?.. Дитрих не мог доказать обратное, и отсутствие доказательств скручивало внутренности тугим узлом.

Существовало и другое объяснение, менее обидное, зато более тревожное. Единственная дорога от Владимира к монастырю шла мимо Суздаля через Гаврилов Посад. Маршал своими глазами видел, как сотни тварей обтекали стены и уходили на юго-запад, к городу. Если колонна Прохора столкнулась с ними на подступах к острогу, армия могла увязнуть в бою, который не закончишь за полчаса.

Маршал повернулся к фон Зиверту и ответил единственное, что имело смысл.

— Герхард, мы держим монастырь. Придёт Платонов или нет, это ничего не уже меняет. Твари всё равно не выпустят нас отсюда живыми, а за нами лежит город. Если мы падём, волна обрушится на острог всей массой, и Молчанов его не удержит.

Фон Зиверт молчал. Взгляд офицера, усталый и цепкий одновременно, скользнул по лицу маршала, задержался на секунду и ушёл к лесу. Потом комтур кивнул, коротко и сухо, как кивал, принимая графики караулов. Согласие? Вряд ли. Скорее, принятие аргумента. Логика была на стороне Дитриха, а фон Зиверт уважал логику больше, чем чувства. Саксонец развернулся и ушёл на свой участок стены, и маршал проводил его взглядом, отметив, что спина собрата оставалась прямой, а шаг ровным.

Дитрих остался один.

Давно стемнело. Серое мартовское небо налилось чернотой с востока, и полоса леса на горизонте слилась с ним, растворяясь в сумерках. За этой полосой, в глубине мёртвого леса, откуда за весь день не донеслось ни одного звука живого существа, копилось то, что должно было прийти вместе с ночью. Дитрих знал это, потому что вражеская волна ослабела лишь к вечеру, когда тварей отозвали. Их не уничтожили. Их отвели, перегруппировали, и следующий удар окажется сильнее.

Маршал посмотрел на стены, где его люди торопливо ели, надевали тетиву на луки, поглощали свежедобытую Эссенцию, распределяли последние патроны, дремали, привалившись к камню. Шестьсот человек против леса, в котором могли прятаться тысячи. Он обещал им, что монастырь устоит. Обещал не своими словами, а тем, что стоял рядом с ними, шутил и не прятался за стенами командного пункта. Маршал Ордена Чистого Пламени не имел права сомневаться вслух. Внутри он мог позволить себе что угодно, и внутри сомнение грызло, как крыса грызёт верёвку, нитку за ниткой. Прохор мог опоздать. Мог не прийти. Мог погибнуть на марше. И тогда всё, что оставалось шестистам бойцам за каменными стенами, это продать свои жизни как можно дороже.

Ночь надвигалась, и фон Ланцберг стоял на галерее, вслушиваясь в тишину, которая не обещала ничего хорошего.

Вскоре его опасения подтвердились, когда вместе с волной тварей из леса выступили Жнецы.

[1] Бортник — тот, кто добывает мёд и воск диких пчёл из бортей; занимается бортевым (лесным) пчеловодством, бортничеством.