Император Пограничья 22

Глава 15

36 часов назад

Я вошёл в особняк через заднюю дверь, потому что парадная была слишком далеко от лестницы, а левый бок горел при каждом шаге. Аркалиевый стилет не оставил открытой раны, зато оставил воспалённый след внутри. Каждый вдох приносил лёгкое покалывание, словно кто-то водил иголкой по внутренней стороне грудной клетки.

Утренний свет заливал коридор первого этажа. Часы на стене показывали четверть десятого. Я оставил Арсеньева разбираться с лесными находками, и велел водителю гнать машину по разбитому тракту, не обращая внимания на ухабы, от которых рана дёргала особенно зло.

У подножия лестницы меня перехватил Савва Михайлович. Мажордом стоял с подносом, на котором меня дожидался горячий чай и завтрак. Всё-то успел подготовить, мастак. Его степенное лицо при виде меня не утратило обычную невозмутимость.

— Её Светлость ещё рожает, — выдал он, прежде чем я успел спросить. — Их Высокородия господин Альбинони и госпожа Большакова помогают. Говорят, идёт тяжело, но без опасности для жизни наследника.

Участие Анфисы меня не удивило. Моя жена крепко сдружилась с молодой менталисткой после того, как та помогала ей в подготовке к прорыву на ранг Магистра. Ярослава доверяла ей безоговорочно, а доверие княгини стоило дорого. Логично, что именно Анфису она захотела видеть рядом с собой в столь трудную минуту.

Я двинулся вверх по лестнице, перескакивая через несколько ступенек за раз, попутно придерживая левый бок ладонью. Савва Михайлович посмотрел мне вслед, но ничего не сказал. Он видел и бурое пятно крови на майке под расстёгнутой курткой, и то, как я переношу вес на правую ногу при подъёме, и решил промолчать. Степенный мужчина с залысинами, служивший ещё при Веретинском, он умел определять моменты, когда вопросы неуместны.

На втором этаже у двери спальни сидел один из телохранителей дворцовой смены, привалившись спиной к стене. Увидев меня, гвардеец поднялся и молча отсалютовал. Я взялся за ручку двери, и в этот момент из-за неё донёсся приглушённый крик Ярославы, переходивший в тяжёлый, надсадный стон. Пальцы сжали латунную ручку до побелевших костяшек. Я постоял так секунду, выровнял дыхание и толкнул дверь.

Спальню заливал мягкий утренний свет из окна, выходившего на восточную стену. Тяжёлые портьеры были раздвинуты, чтобы впустить воздух. На прикроватном столике теснились склянки с настойками, стопка чистых полотенец, таз с водой и раскрытый кожаный саквояж Альбинони с инструментами. Итальянец стоял у изножья кровати в закатанных по локоть рукавах, без привычной театральности, сосредоточенный и молчаливый. Анфиса придерживала Ярославу за плечи, негромко приговаривая что-то успокаивающее. Её способность Эмпата забирать чужую боль в текущих обстоятельствах оказалась особенно актуальной.

Жена лежала на взмокших простынях, рыжие волосы прилипли к вискам, лицо бледное, с серыми тенями под глазами. Первые схватки начались больше тридцати часов назад, ранним утром предыдущего дня. Ещё Светов объяснял мне, что для первых родов это обычное дело: большая часть времени ушла на раннюю фазу, когда организм только готовится. Активные роды начались гораздо позже, уже ночью. Увидев меня, княгиня сфокусировала мутный от боли и усталости взгляд, но ничего не сказала. Потом сжала зубы и вцепилась в край простыни обеими руками, напрягаясь всем телом.

— Всё идёт хорошо, — не оборачиваясь, бросил Альбинони. Даже итальянский акцент куда-то делся, голос был ровный и деловой. — Голова уже показалась. Ещё немного.

Я подошёл к кровати и сел на край, не спрашивая разрешения. Анфиса отступила, уступая место. Ярослава перехватила мою руку и стиснула её с такой силой, что я почувствовал, как хрустнули суставы пальцев. Для женщины, которая не спала полтора дня и провела в родовых муках последние часы, хватка у неё была железная. Впрочем, у «Бешеной Волчицы» хватка была железной всегда.

Следующие минуты я запомнил урывками. Голос Альбинони, ровный и деловитый, направлявший Ярославу. Её прерывистое дыхание, переходившее в рваные выдохи на пике схваток. Мои пальцы, которые она сжимала до белых пятен на коже. Я смотрел ей в лицо и шептал что-то ободряюще-бессмысленное.

Тысячу лет назад Хильда рожала Астрид в Хольмгарде, позже ставшим Великим Новгородом. Я тогда тоже опоздал, вернулся из похода к самому концу. История повторялась с точностью, от которой сводило скулы.

Потом Альбинони сказал «Тужьтесь», и Ярослава закричала на выдохе. Следом за её криком раздался другой, тонкий, сердитый, пронзительный. Итальянец принял ребёнка, обтёр его полотенцем, бегло осмотрел и положил Ярославе на грудь. Мальчик. Красно-лиловый, сморщенный, с мокрыми тёмными волосиками, прилипшими к черепу, он орал так, будто его лично оскорбили самим фактом появления на свет. Возможно, забыли предупредить о том, что придётся покинуть обжитый домик.

Ярослава посмотрела на сына, и её лицо изменилось. Я видел, как княгиня моя жена ведёт людей в бой, как она фехтует, как убивает, как смеётся и как плачет и злится. Я ни разу не видел у неё такого выражения. Она прижала мальчика к себе и закрыла глаза, и по её щекам потекли слёзы, которых она, кажется, даже не заметила.

Альбинони тактично отвернулся, занявшись инструментами. Анфиса тихо собрала грязные полотенца и вышла, прикрыв дверь. Мы остались втроём.

Мальчик затих на груди у матери, время от времени причмокивая и шевеля крошечными пальцами. Я смотрел на его руку, на пять растопыренных пальцев, каждый тоньше мизинца, и чувствовал странную тяжесть в груди, которая не имела отношения к ране. Я отвык от этого ощущения. Потребовалась секунда, чтобы распознать его. Радость. Настоящая, неразбавленная, без примеси расчёта и без оглядки на последствия.

Ярослава открыла глаза, посмотрела на меня. Бледная, измотанная, с тёмными кругами и разметавшимися мокрыми волосами, она всё равно умудрялась выглядеть так, словно только что выиграла сражение. В каком-то смысле так и было.

— Итак… — произнесла она хрипло. — Успел. Значит, не Вениамин. Тогда кто?

Я посмотрел на сына. Мальчик спал, уткнувшись носом в материнскую кожу. Маленький, сморщенный, совершенно беспомощный. Мой сын. Наследник рода Платоновых, потомок Рюрика по обеим линиям, хотя вторую линию он узнает не скоро. Если вообще узнает. Время покажет.

Имя я выбрал ещё в машине, по дороге из монастыря. Память тела, чужая и своя одновременно, подбросила то, что я искал.

— Михаил, — сказал я.

Ярослава приподняла бровь. Возможно, она ожидала другого. Фёдор, в честь её отца, был бы красивым жестом. Владимир и Николай звучали державно. Она перебирала эти варианты в последние недели, я знал. Михаила я прежде не упоминал.

— Михаил… — повторила княгиня, пробуя имя на вкус. — В честь деда? — уточнила она, и в её голосе я расслышал осторожное удивление.

— В честь прадеда, — я откинулся назад, устраиваясь удобнее на краю кровати. Рана дёрнула при движении, но я не подал виду. — Отец рассказывал мне о нём. Михаил Платонов, последний в роду, при ком наше имя звучало так, что соседи предпочитали кланяться, а не скалить зубы. Маг от природы, из тех, кого больше не делают. Настоящий громовержец. Когда враги обложили родовое поместье, он защищал его, пока не пришла подмога. Говорят, перед боем он бросил своим людям: «Перед лицом смерти дорожат не шкурой, а честью». И отбился. Хоть девиз нашего рода «Власть куётся волей» пошёл от Радомира Платонова, основателя, но именно прадед воплощал собой эти слова.

Память тела услужливо подкинула остальное, то, что я не стал произносить вслух. Игнатий описывал своего деда так, как описывают людей, которые навсегда остаются мерилом для потомков. Великий маг, обладавший даром, от которого у соседних родов сводило зубы. Несгибаемый воин из тех, кто никогда не отступал. При нём Платоновых звали по имени-отчеству, приглашали на советы, считались с каждым их словом. Прадед любил повторять, что род имел огромные амбиции ещё до развала Империи и не собирался от них отказываться. Игнатий рассказывал об этом с особой интонацией, по которой было слышно: сам он до таких амбиций не дотянул, но и забыть о них не сумел.

Когда прадед умер, его сын получил то же имя, как благословение, а прожил с ним, как с проклятием. Имя великого предка, когда ты ему не соответствуешь, давит хуже любого врага. Игнатий говорил о собственном отце скупо: хороший человек, честный, работящий. Дар унаследовал настолько слабый, что лучше бы не унаследовал вовсе: достаточный, чтобы напоминать о том, кем он должен был стать, и недостаточный, чтобы хоть кого-то впечатлить.

Род при нём начал сползать вниз. Бояре, которые раньше кланялись, стали кивать. Потом перестали и это делать. Второй Михаил держал семью на плаву в эпоху угасания. Строил, зарабатывал, не жаловался. Именно он передал Игнатию строительное дело и привычку работать руками. Жил скромно, работал честно, умер небогатым, но никому не должным, оставив сыну фамилию, которая уже мало что значила, и ремесло, которое кормило.

Память настоящего Прохора хранила образ деда отчётливее, чем я ожидал. Старик с натруженными ладонями, широкими и шершавыми, как куски выделанной кожи. Он таскал внука на стройки и говорил: «Платоновы не попрошайки и не интриганы. Платоновы строят». Мальчишка-Прохор слушал и стыдился. Ему хотелось, чтобы дед был героем, великим магом, как прадед, а не просто хорошим человеком с мозолями на ладонях.

Дети не умеют ценить «просто хороших людей». Это приходит позже, когда сам попробуешь прожить жизнь, не сломавшись. Я же сквозь память Платонова видел в этом старике тип, знакомый мне по прошлой жизни: не конунг и не берсерк, а хозяйственник, без которого любая крепость развалится. На таких людях всё и держится, пока воины рубят друг другу головы за славу и почести.

Ярослава слушала, не перебивая. Она умела слушать, когда было нужно, хотя терпение давалось ей не без усилий. Я видел, как она чуть наклонила голову, прижимая щёку к макушке сына.

— Его сына тоже назвали Михаилом, — продолжил я. — Надеялись, что имя потянет за собой силу, но не срослось. Род при нём стал сползать вниз, и с тех пор в семье считали, что Михаил приносит неудачу. Отец назвал меня иначе, чтобы не повторять эту ошибку.

Ярослава перевела взгляд с меня на мальчика. Потом обратно.

— И ты всё равно выбираешь имя, которое в твоём роду считают несчастливым, — подытожила она без вопросительной интонации.

— Я не верю в несчастливые имена. Есть люди, которым не хватило сил их нести, — я коснулся крошечной ладони сына кончиком пальца. Мальчик рефлекторно сжал его всей пятернёй и не отпустил. Хватка оказалась на удивление крепкой для существа, которому не исполнилось и часа. — Нашему сыну хватит.

Я не стал объяснять ей остального. Того, что в этом имени я слышал кое-что ещё, чего она знать не могла. Сольвейг, моя мать из первой жизни, говорила: «Имя — это обещание, которое родители дают миру за ребёнка». Она любила такие фразы, простые и точные, которые застревали в памяти на десятилетия. Научившая меня играть на лире, читать руны и различать ядовитые травы от целебных, она прекрасно знала цену словам и обещаниям.

Прадед Михаил своё обещание выполнил. Его сын получил то же имя и не смог ему соответствовать. Род был слишком слаб, чтобы поддержать, дар угасал с каждым поколением, и один человек, каким бы упрямым ни был, не в состоянии удержать то, что рушится вокруг него. Второй Михаил нёс имя отца как ношу, которая оказалась ему не по плечу, и прожил честную жизнь в тени чужой славы. Это тоже чего-то стоило, хотя семья запомнила лишь то, что он не дотянулся до отцовской планки.

Теперь род достаточно силён. И отец у мальчика другой.

Ярослава долго смотрела на меня. Я знал этот взгляд. Так она смотрела, когда со всех сторон взвешивала чужое предложение, прежде чем ответить. Потом уголок её рта дрогнул.

— Михаил Прохорович Платонов, — произнесла она негромко, и в её голосе прозвучало одобрение. — Мне нравится.

Она закрыла глаза, откинув голову на подушку. Рыжие пряди разметались по белой ткани, и я подумал, что ей нужно отдохнуть. Больше тридцати часов от первых схваток до конца, и вряд ли ей удалось толком поспать за это время. Зато мальчик прекрасно посапывал у неё на груди, всё ещё сжимая мой палец. Я не стал его высвобождать.

Через минуту дыхание Ярославы выровнялось. Она уснула, разом, без перехода, как засыпают солдаты после долгого марша. Альбинони, бесшумно собиравший инструменты в углу, поймал мой взгляд и прошептал одними губами: «Поздравляю!». Потом подхватил саквояж и вышел, тихо прикрыв за собой дверь.

Я остался один с женой и сыном.

За окном утренний Угрюм жил обычной жизнью. Перестук молотков со стройки на северной окраине, далёкие голоса торговцев, скрип телеги по каменной мостовой. Обычное утро обычного дня, в который родился мой сын.

Я осторожно высвободил палец из хватки сына, стараясь не разбудить ни его, ни Ярославу. Мальчик нахмурился во сне, причмокнул губами и снова затих, уткнувшись носом в материнскую кожу. Я поправил одеяло, накрыв Ярославе плечо, и опустился обратно на край кровати. Рана дёрнула привычной тупой болью, но я уже перестал обращать на неё внимание. Были вещи важнее.

За окном показался знакомый силуэт. Скальд сел на карниз, наклонил голову и внимательно уставился на ребёнка одним глазом сквозь стекло. Телепатическая связь донесла ехидное:

«Лысый. И красный. Вылитый ты после бани».

Я усмехнулся и показал ворону кулак.

Четверо суток спустя

Режиссёрская аппаратная «Содружества-24» занимала весь двадцатый этаж башни, и Суворин знал здесь каждый квадратный метр лучше, чем собственную спальню. Три ряда пультов с мнемокристаллическими панелями тянулись полукругом перед главной стеной, на которой двенадцать проекционных сфер одновременно транслировали сигналы записывающих кристаллов из всех студий. Два десятка техников-артефакторов сидели за пультами, подстраивая ракурсы и яркость проекций, регулируя потоки Эссенции в кристаллах-передатчиках. Воздух пах озоном и слабо гудел от магических контуров, питавших оборудование.

Александр Сергеевич Суворин стоял за спинами техников переднего ряда, заложив руки за спину, и наблюдал за тем, как пятая студия готовится к эфиру. Рабочие переставляли софиты, гримёр поправляла свет на гостевых креслах, оператор калибровал записывающий кристалл на главной стойке. Обычная предэфирная суета, которую медиамагнат видел тысячи раз и которая по-прежнему вызывала в нём ощущение приятного предвкушения, как у дирижёра перед первым взмахом палочки.

Костюм от лучшего портного Смоленска сидел безупречно: тёмно-серая шерсть, едва заметная полоска, рубиновые запонки поблёскивали в синеватом свете мнемокристаллов. Суворин провёл пальцем по щегольским усам и повернулся к продюсеру.

Алла Викторовна Завьялова стояла рядом со скрижалью, на поверхности которой мерцали строчки сценария. Энергичная женщина лет тридцати, с собранными в тугой узел тёмными волосами и привычкой покусывать нижнюю губу в моменты сосредоточенности, она была одним из немногих сотрудников канала, чьей компетентности Суворин доверял безоговорочно. Завьялова не задавала лишних вопросов, не путала приоритеты и умела превращать его замыслы в готовый продукт с точностью хорошего часового механизма.

— Пройдёмся по структуре, — произнёс Суворин, забирая у неё планшет и листая страницы. — Первый блок, четыре минуты. Марина даёт контекст: краткая хронология действий Платонова за последний год. Захват Владимира, война с Муромом, аннексия Ярославля и Костромы, теперь вот Белая Русь. Подайте эмоционально, но не забывайте про даты и факты, пусть зритель увидит правильную картину. Второй блок, шесть минут. Свидетельства: боярские семьи, потерявшие земли и близких. Тут нужна самые яркие эмоции, Алла Викторовна. Вдовы, дети, слёзы. Вы подготовили записи?

— Естественно, — кивнула Завьялова. — Четыре из Костромы, два из Мурома, один из Ярославля.

— Отлично. Третий блок, восемь минут. Экспертный. Два профессора из Новгородской и Казанской академий объясняют, почему строительство Бастиона подвергает опасности жителей всех окрестных княжеств. Дайте им полный хронометраж, пусть развернутся. И в финале четвёртый блок: итоговый, три минуты. Марина подводит черту. Формулировки я передам ей лично.

Суворин вернул планшет продюсеру и позволил себе мимолётную улыбку. Давний эфир о конфликте с Академическим советом, больше года назад, был всего лишь разведкой: Платонов тогда приехал в Смоленск на интервью и переиграл Сорокину на её собственном поле, перехватив повестку и превратив обвинительный репортаж в рекламу Угрюма. Суворин запомнил тот вечер отчётливо. Он пригласил тогда ещё маркграфа в пентхаус после эфира, разложил шахматную доску, налил вина и попытался завербовать восходящую звезду для своего покровителя. Платонов выслушал, перечислил своих мёртвых врагов с будничной интонацией человека, читающего список покупок, и ушёл, оставив партию незаконченной.

Тогда медиамагнат допустил ошибку: принял прямолинейность Платонова за отсутствие стратегии. Полгода спустя стало ясно, что прямолинейность маркграфа и была его стратегией. Он не плёл интриг, не собирал коалиций, не подкупал чиновников. Он просто шёл вперёд с упорством осадного тарана, сминая всех, кто вставал на пути. Сабуров, Гильдия Целителей, Вадбольский, Терехов, Шереметьев, Щербатов, ливонский орден. Список имён и названий, каждое из которых ещё год назад внушало трепет, превратился в список покойников и узников.

Первый эфир о строительстве Бастиона несколько дней назад задавал вопросы. Второй должен был дать ответы.

Суворин одёрнул манжеты, проверил положение запонок и направился к выходу из аппаратной.

— Двадцать пять минут до эфира, Алла Викторовна, — бросил он через плечо. — Убедитесь, что оборудование откалибровано. Сегодня нас будет смотреть каждый маговизор от Мурманска до Астрахани.

Личный кабинет Суворина располагался в угловом крыле с панорамным остеклением. Медиамагнат прикрыл за собой дверь, активировал артефакт звукоизоляции на рабочем столе и набрал номер на магофоне. Потёмкин ответил после второго гудка.

— Илларион Фаддеевич, — Суворин сел в кресло, закинув ногу на ногу. — Фигуры расставлены. Партия начнётся через двадцать минут. Если всё пойдёт по плану, через час молодой князь обнаружит, что его конь и ладья были пожертвованы три хода назад, а он и не заметил.

Потёмкин ответил не сразу. В трубке слышалось негромкое позвякивание ложечки о фарфор: князь Смоленский пил вечерний чай и не собирался менять распорядок ради чьих-то нервов.

— Ришелье писал, что перо способно нанести удар, от которого не защитит никакая кольчуга, — произнёс он наконец, и голос его звучал так, будто речь шла о погоде или курсе немецкой марки. — Надеюсь, ваша Сорокина владеет пером достаточно тонко. Нужные мысли должны быть донесены так, чтобы у аудитории возникло ощущение самостоятельного открытия. Никакого давления, никакого обвинительного тона. Общественное мнение формируется мягче, чем вам кажется.

— Всё выверено, — заверил медиамагнат, разглядывая ночной Смоленск за стеклом. Огни делового квартала мерцали внизу, коммуникационные менгиры на крышах высоток пульсировали синими отблесками Эссенции. — Свидетельства подобраны, эксперты проинструктированы, формулировки деликатные. К полуночи каждое княжество будет обсуждать одно и то же.

— Деликатные… — повторил Потёмкин с мягкой интонацией, в которой, впрочем, угадывалось предупреждение. — Именно. Не переигрывайте. Достаточно посеять сомнения. Силовое урегулирование, если потребуется, возьмут на себя те, кому положено. Это уже другая плоскость разговора, к которой мы не имеем никакого касательства.

Связь оборвалась.

Суворин убрал магофон и задержал взгляд на собственном отражении в тёмном стекле. «Силовое урегулирование». Любимый эвфемизм Потёмкина. Князь никогда не произносил слово «война» вслух, словно это дурной тон, вроде ковыряния в зубах за столом. Другие князья объявляли войны, вели армии в поля, рубились на дуэлях за честь рода. Илларион Фаддеевич предпочитал другие инструменты. Статья в нужной газете стоила дешевле полка солдат и убивала вернее. Суворин знал это лучше, чем кто бы то ни было, потому что именно он контролировал подготовку этих статей, как оружейник затачивает клинки.

Медиамагнат поднялся, выключил артефакт звукоизоляции и вышел в коридор, целенаправленно шагая в нужную сторону.

Марина сидела перед зеркалом, и гримёр наносила последние штрихи пудры на её скулы. Пепельные волосы ведущей были уложены в безупречную причёску, карие глаза сосредоточенно изучали листки сценария, разложенные на столике. Увидев Суворина в отражении зеркала, она повернулась.

— Александр Сергеевич.

— Мариночка, — он привалился плечом к дверному косяку, скрестив руки на груди, — как настроение?

— Рабочее, — ведущая вернулась к листкам. — Текст получила. Есть вопросы по третьему блоку.

— Слушаю.

— Тот профессор из Новгорода. Его аргументация по законам Содружества хромает на обе ноги. Любой толковый юрист разберёт её за пять минут.

Суворин оценил замечание. Сорокина всегда делала домашнюю работу, за это он её и ценил. Другая ведущая прочитала бы текст, не задумываясь о юридических тонкостях. Сорокина видела слабые места.

— Платонова в студии не будет, — напомнил он мягко. — Его адвокаты могут готовить какие угодно жалобы. Сегодня зрители услышат только нашу сторону. Когда ответ прозвучит через неделю, первое впечатление уже сформируется. А первое впечатление, Мариночка, как вы знаете, невозможно произвести дважды.

Ведущая кивнула, принимая аргумент. Суворин отлепился от косяка и подошёл ближе, остановившись за её креслом. Их взгляды встретились в зеркале.

— Вы сегодня не просто читаете текст, — произнёс он негромко, позволив голосу стать на полтона теплее. — Вы формируете повестку для всего Содружества. Через час каждый князь от Калуги до Благовещенска будет обсуждать ваши слова за утренним кофе. Вы написали себе имя в первом эфире с Платоновым. Второй закрепит его навсегда.

Сорокина посмотрела на него в зеркало, потом опустила взгляд на листки. Перебрала страницы, задержавшись на последней чуть дольше, чем на остальных. Суворин списал это на привычку опытной ведущей: финальные формулировки всегда перечитывают дважды. Закрывающий блок определял, с каким послевкусием зритель выключит маговизор.

— Пятнадцать минут, — Суворин взглянул на часы. — Увидимся в эфире.

Он вышел из гримёрной, насвистывая себе под нос мелодию, которую слышал в оперном театре на прошлой неделе. Всё было готово. Кристаллы-ретрансляторы по всему Содружеству настроены на частоту «Содружества-24». Свидетельства записаны, эксперты сидят в ожидании, формулировки отточены до бритвенной остроты. Каждый элемент на своём месте, как фигура на шахматной доске перед решающей комбинацией.

Вернувшись в аппаратную, Суворин занял привычную позицию за спинами техников. Главная проекционная сфера показывала пятую студию: Сорокина уже сидела за столом ведущей, листки сценария аккуратно сложены перед ней, руки спокойно лежат на столешнице. Гримёр поправляла последнюю прядь. Оператор поднял руку, отсчитывая секунды.

Суворин взял бокал красного вина, заранее оставленный ассистентом на столике у стены. Потёмкин презентовал ему ящик этого урожая на прошлый день рождения. Коллекционное бордо, тёмное, с плотным телом и нотками чёрной смородины. Медиамагнат отпил глоток и вернул внимание к проекционной сфере.

Заставка «Делового часа» развернулась на экранах маговизоров по всему Содружеству. Знакомая мелодия, золотые буквы на тёмно-синем фоне, логотип канала в правом верхнем углу. Камера наехала на Сорокину, и ведущая заговорила.

— Добрый вечер, дорогие зрители. Сегодня мы посвящаем специальный выпуск «Делового часа» событиям, которые затрагивают каждого жителя Содружества. Прохор Игнатьевич Платонов. Князь Угрюмский, Владимирский, Муромский, Ярославский и Костромской. Фигура столь же противоречивая, сколь и известная. За последние два года этот человек присоединил к своим владениям четыре княжества, разгромил несколько знатных родов, победил в целой веренице дуэлей и вступил в открытый конфликт с Гильдией Целителей. Сегодня мы зададим вопрос, который обсуждает вся страна: где проходит граница между объединением и завоеванием?..

Суворин одобрительно кивнул. Интонация Сорокиной была точной: ровная, весомая, с лёгким налётом тревоги. Не обвинение, а вопрос. Зритель должен почувствовать, что ему дают возможность разобраться самому, а выводы подталкивают мягко, через факты и свидетельства. Грубая пропаганда работала на толпу. Тонкая работала на тех, кто принимал решения.

Первый блок шёл гладко. Хронология: даты, названия, карта Содружества с расширяющимися границами Платонова, подсвеченными алым. Визуально впечатляло, а цифры добавляли весомости. Сорокина говорила без запинок, выдерживая паузы в нужных местах. Профессионал!..

Второй блок ударил сильнее. Записанные свидетельства костромских бояр, потерявших имения после аннексии. То, что теряли своё имущество они в результате аудита, выявившего систематические хищения, оставалось за кадром. Женщина лет пятидесяти с дрожащим голосом рассказывала, как солдаты Платонова ворвались в их дом и дали сутки на сборы. Молодой человек из Мурома описывал конфискацию семейного предприятия. Суворин знал, что каждое из этих свидетельств было тщательно отобрано и отредактировано: неудобные детали вырезаны, контекст опущен, эмоция выкручена до предела. Чистая работа.

Запись закончилась. Сорокина должна была представить следующее свидетельство, молодого человека из Мурома, описывавшего конфискацию семейного предприятия. Суворин видел в проекционной сфере, как ведущая опустила взгляд на листки. Обычный жест, привычный переход между блоками. Он отпил вина.

Ведущая подняла глаза в камеру. И не произнесла заготовленную подводку.

Пауза длилась секунду, может быть, полторы. Завьялова рядом с Сувориным чуть подалась вперёд, инстинктивно потянувшись к гарнитуре. Техник за ближайшим пультом обернулся, решив, что связь с кристаллом-передатчиком оборвалась и пожал плечами, поймав гневный взгляд шефа. Суворин поставил бокал на столик и впервые за вечер по-настоящему посмотрел на лицо ведущей в проекционной сфере.

Выражение её глаз изменилось. Профессиональная маска, которую Сорокина носила перед камерой пятнадцать лет, соскользнула, как плохо нанесённый грим.

— У меня в руках сценарий сегодняшнего выпуска, — произнесла она ровным, спокойным голосом, приподняв листки так, чтобы камера их захватила. — Четыре блока обвинений, семь свидетельств, два экспертных заключения. Каждое слово согласовано, каждая пауза выверена. Вот что я должна была вам сегодня озвучить, дорогие зрители. Однако всё это грязная ложь.

Бокал в руке Суворина замер на полпути ко рту.