Император Пограничья 22

Глава 8

Сообщение от Тюфякина пришло, когда я стоял во дворе владимирского кремля, наблюдая за подготовкой обоза.

Вокруг кипела работа. Стрельцы грузили ящики с патронами на подводы, артиллеристы крепили орудия к конным упряжкам, интенданты укладывали сумки с перевязочными материалами и кристаллами Эссенции. Федот проверял оснащение гвардии у восточных ворот, Буйносов ругался с главным интендантом из-за нехватки фуража. Армия собиралась к маршу на Гаврилов Посад, и каждая минута промедления стоила Дитриху и его рыцарям крови.

Магофон завибрировал в кармане. Я достал его, ожидая донесения от Молчанова или Дитриха, и увидел знакомый, но неожиданный номер.

Текст сообщения оказался таким, каким я и ожидал от Тюфякина: сбивчивым, с привкусом паники в каждой строчке. За дрожащими формулировками и лишними многоточиями читалось главное: суздальский князь не знал, что делать, и звал того, кого последний год старательно избегал.

Я убрал магофон и мысленно наложил донесение Тюфякина на карту, которую держал в голове. Суздаль лежал прямо на пути нашего марша к Посаду и монастырю. Обойти его было невозможно, не сделав огромный крюк по лесным тропам, непригодным для машин.

Три тысячи человек за деревянными стенами. Женщины, дети, старики, ремесленники, которые никогда не держали в руках ничего тяжелее молотка. Я мог бы сказать себе, что Суздаль формально не входит в мои владения, и Тюфякину следует самому разгребать собственные проблемы. Мог бы. Если бы был из тех правителей, которых в этом мире развелось слишком много. Тех, кто прячется за формальностями, пока за стенами гибнут люди, рассчитывая, что чужая беда его не коснётся.

Помимо того, расклад складывался по-военному скверно. Волна шла с северо-востока, и падение Суздаля означало не просто гибель города. Три тысячи мёртвых тел, пропитанных некроэнергией, поднимутся Трухляками и пополнят армию Бездушных. Три тысячи свежих тварей на прямой дороге к Владимиру с севера. Тыл, который считался прикрытым, превратится в ещё один фронт. Позволить такому случиться ради экономии времени и боеприпасов было бы не рациональностью, а глупостью.

И был ещё один аспект, который я не собирался упускать. Год назад на нашей свадьбе Тюфякин выслушал мои слова, покивал, промямлил что-то неопределённое и ушёл, так ничего и не решив. Удобная позиция для мирного времени. Сейчас, когда Бездушные стояли у его порога, а единственный человек, способный спасти княжество, шёл мимо с армией, разговор о присоединении приобретал совершенно иное звучание. После того, как дым развеется и этот человек будет обязан мне спасением, мы вернёмся к этой теме. И на этот раз суздальскому князю будет значительно труднее промямлить что-то неопределённое.

Я набрал ответ Тюфякину, уложившись в одну строку: «Ждите, подмога идёт».

Волна докатилась до стен через четверть часа после первого удара колокола. Маршал недооценил прыткость вечноголодных Бездушных в попытке добраться до живых тел.

Бурая масса, заполнявшая горизонт от края до края, надвигалась стремительно и неудержимо, подминая подлесок, оставляя за собой полосу вывороченной земли с обломками стволов. У стен она разделилась, словно поток мутной воды, огибающий камень. Шестьсот с лишним рыцарей за каменной кладкой, шестьсот магических ядер, пульсирующих энергией Эссенции, притягивали Бездушных с неизбежностью магнита, притягивающего железные опилки. Основная масса тварей свернула к стенам, и северный участок принял на себя первый удар. Сотни Трухляков хлынули к камню, карабкаясь по телам друг друга, сминая передних о кладку, как волна прибоя размазывает пену. Стриги шли за ними, выше на полтора-два корпуса, покачивая тяжёлыми деформированными головами.

Остальные, числом в несколько сотен, обтекали монастырь с востока и запада, не задерживаясь, и уходили дальше на юго-запад к Гаврилову Посаду. Маршал отметил это и запомнил: Молчанову придётся нелегко, но он явно уже начал готовить свой острог к неприятностям.

Поначалу стены держались отлично.

Смешанные группы, которые фон Зиверт натаскивал по своему черновому уставу, работали так, словно тренировались вместе не два дня, а два года. Первыми зарокотали пулемёты. Точки на северной и восточной стенах открыли огонь, едва бурая масса вошла в зону поражения, и длинные очереди стали прорезать передние ряды, валя Трухляков дюжинами в секунду. Между пулемётными гнёздами Стрельцы били из автоматов, методично выкашивая тварей в своих секторах. Перед амбразурами росли холмы из бурых тел, которые приходилось расчищать магией, чтобы не перекрыть обзор. Во внутреннем дворе ухали миномёты, посылая мины по навесной траектории через стену, и взрывы вспарывали задние ряды наступающих, разбрасывая ошмётки во все стороны. Рыцари стояли за зубцами, сберегая резерв и наблюдая, как огнестрельное оружие перемалывает низших тварей, не требуя ни единой капли Эссенции.

Однако тварей не убывало. Живые лезли по мёртвым, наращивая вал из тел у основания стены, и Трухляки карабкались по нему, добираясь до зубцов. Когда первые бледные руки с чёрными венами зацепились за каменную кладку, в дело вступили маги. Аэроманты сбрасывали лезущих воздушными таранами: тварь, вцепившаяся когтями в щель между камнями, отрывалась и летела вниз, в месиво из тел, камней и грязи. Криоманты и гидроманты поливали землю водой и морозили её, превращая подступы в каток, на котором Трухляки скользили, падали, сбивали друг друга. Геоманты выращивали каменные шипы прямо из мёрзлой земли перед стеной, и очередная волна напарывалась на острия, дёргалась, сползала, освобождая место следующей.

Настоящая работа для рыцарей началась, когда до стен добрались Стриги. Хитиновые панцири держали пули, и автоматные очереди лишь высекали искры из бурых пластин, не причиняя вреда, помогали штуцеры, но и их не хватало, учитывая сколько тварей сбежалось сюда со всего региона. Пироманты встретили их конусами огня через промежутки в зубцах, и хитин трещал, лопался, обнажая мягкие ткани под ним, по которым тут же отрабатывали Стрельцы. Каждая Стрига требовала совместного усилия: рыцарь вскрывал броню магией, стрелок добивал свинцом. Схема, которую фон Зиверт прописал в черновом уставе, работала именно так, как задумывалось.

Среди обычных мин нашлись специальные, снаряжённые комбинацией серы и Дымянки, предусмотрительно поставленные в Гаврилов Посад по приказу князя Платонова. При детонации они выбрасывали облако ядовитого сероватого дыма, от которого Трухляки начинали биться в судорогах, теряя координацию и слепо натыкаясь друг на друга, а Стриги замедлялись, дёргая головами и спотыкаясь, словно оглушённые ударом по затылку. Эффект длился недолго, полминуты от силы, и Дитрих распорядился использовать специальные мины экономно, приберегая их для моментов, когда давление на конкретный участок становилось критическим.

Новая тактическая схема работала. Рыцари экономили магический резерв, не расходуя его на массу Трухляков и приберегая для тяжёлых целей, чьи деформированные костяные панцири держали пули и требовали магии для поражения. Стрельцы брали на себя основной поток низших тварей, и соотношение расхода боеприпасов к расходу Эссенции складывалось ровно так, как Дитрих рассчитывал, когда прикидывал цифры в тишине своей кельи. Потери за первые три часа оказались минимальными: двое бойцов ранены осколками камня с силой брошенного Стригой, один свалился со стены, неудачно уклонившись от хитинового шипа, сломав лодыжку, и Стрелец получил рваную рану от когтя Трухляка, просунувшегося через амбразуру.

Маршал перемещался между участками, контролируя расход боеприпасов и смену рыцарей на огневых точках. Он не вмешивался в бой: шестьсот рыцарей и сотня Стрельцов за крепкими стенами могли перемалывать Трухляков часами, и задача командира сейчас состояла не в том, чтобы лично жечь тварей, а в том, чтобы распределять ресурсы и вовремя замечать точки перенапряжения.

Перелом наступил около часа дня.

Дитрих находился на северной стене, когда крик с восточного участка заставил его обернуться. Стрига прорвалась через зубцы, перемахнув через завал из тел у основания стены одним прыжком, и оказалась на гребне прямо среди смешанной группы. Рыцарь-пиромант успел выпустить огненный хлыст, опаливший тварь по левому боку, и Стрига, не замедляясь, ударила лапой по ближайшему человеку. Этим человеком оказался Хенрик Зиглер.

Удар пришёлся по левому плечу. Когти пропороли наплечник, разорвали кольчугу под ним и вошли в мясо, ломая кость предплечья. Зиглер отлетел к парапету, ударился спиной о камень и сполз на колени. Левая рука повисла плетью, и доспех на плече превратился в мятую жесть, из-под которой сочилась кровь. Стрелец рядом, не теряя секунды, разрядил половину магазина твари в голову, а подоспевший Гольшанский добил Стригу огненным копьём, прожёгшим хитиновый панцирь насквозь.

Вызванный Фельдшер из числа Стрельцов осмотрел комтура и покачал головой.

— Предплечье сломано в двух местах, кость раздроблена, — сообщил он Дитриху, подошедшему к раненому. — Не боец. Ему нужно в лазарет, маршал.

Зиглер, бледный от кровопотери и с закушенной губой, посмотрел на фельдшера так, словно тот предложил ему перейти на сторону Бездушных.

— Перевяжи и уйди, — процедил комтур сквозь зубы.

Фельдшер перевёл взгляд на маршала, ожидая приказа. Дитрих несколько секунд смотрел на Зиглера, оценивая побелевшее лицо, испарину на лбу и левый зрачок, расширенный от болевого шока. Потом кивнул медику.

Тот наложил шину и зафиксировал конечность в косыночной повязке. Через полчаса Хенрик Зиглер вернулся на восточную стену с рукой, дополнительно притянутой к корпусу ремнями, чтобы сломанное предплечье не болталось при движении.

От вербальных ключей Зиглер избавился давно, как и подобает магу его ранга. С соматическими компонентами дело обстояло хуже. Комтур до сих пор не сумел отказаться от жестов: сложные пассы, круговые движения, «плетение» узоров в воздухе. Без них его заклинания теряли форму и рассеивались. Слабое место, которое Хенрик признавал за собой и над которым работал годами, но пока что, всё чего он добился, это сокращения амплитуды движений до минимума

Одна работающая рука означала вдвое меньше каналов для формирования заклинания, и вместо широких вееров ледяного стрел, которыми он обычно накрывал подступы к стене, комтур перешёл на короткие точечные выбросы: узкие потоки, бившие в одну тварь, замораживающие конечность или голову. Менее эффектно, зато экономнее по резерву, а резерв у Зиглера после нескольких часов непрерывного боя и так показал дно.

Дитрих видел, как комтур адаптируется, стоя на стене среди Стрельцов, и работает правой рукой, выпуская ледяные дротики один за другим, попадая в глазницы и суставы Трухляков, лезущих по каменной кладке. К двум часам дня Зиглер, пополнивший запас энергии из кристаллов Эссенции, разработал приём, которого маршал раньше не видел ни у одного криоманта: плоский ледяной диск, толщиной в палец и диаметром в локоть, вращавшийся горизонтально с такой скоростью, что кромка превращалась в сплошную белую полосу. Диск, запущенный вдоль стены, горизонтально срезал руки и головы Трухляков, цеплявшихся за камни, и уходил дальше, пока не врезался в угловой контрфорс и не разлетался ледяными осколками. Импровизация, рождённая увечьем. Маршал мысленно отметил технику и вернулся к общей картине боя.

К трём часам дня восточная стена не выдержала.

Трухляки били в неё часами, лезли по камню, падали, лезли снова, и живые карабкались по мёртвым, наращивая давление. Геоманты латали трещины, заливая раствор магией, стягивая разошедшиеся швы, выращивая подпорки изнутри. Пулемётная точка на восточном участке расстреляла четыре ящика патронов во многом благодаря охлаждению ствола приданным им в помощь криомантом, и продолжала стрелять, а перед амбразурой выросла гора из тел высотой в полтора человеческих роста.

Вскоре секция стены длиной в пятнадцать метров рухнула внутрь. Камни завалились тяжёлой лавиной, погребая под собой огневую точку: пулемёт, двух Стрельцов и ящики с патронами оказались под каменным крошевом. В пролом хлынули Трухляки. Десятки бурых тел, спотыкаясь о завал и перелезая через обломки, ворвались во двор. За ними, протискиваясь через расширившийся пролом, лезли Стриги.

Дитрих стоял на северной стене, когда грохот и крики ударили по ушам с востока. Повернувшись, он увидел облако пыли, осевшую стену и бурый поток, заливавший внутренний двор.

Зиглер оказался ближе.

Комтур стоял в двадцати метрах от пролома и бросился к нему, не дожидаясь приказа. Раненый, с одной рабочей рукой и половиной магического резерва, он встал в проломе и ударил правой ладонью перед собой, выкладывая в заклинание столько энергии, сколько мог отдать за один раз. Ледяная стена поднялась от земли до верхней кромки разрушенной секции, перекрывая пролом сплошной полупрозрачной плитой, по которой тут же застучали кулаки Трухляков с той стороны. Лёд трещал и крошился, держась на чистом упрямстве комтура и остатках его резерва.

Зиглер не остановился. Левой рукой, сломанной, висящей на перевязи, он начал формировать второе заклинание. Дитрих видел это с расстояния в сорок метров и видел, как комтур стиснул зубы, как побелело и без того бескровное лицо, как задрожало всё тело от усилия, переданного через раздробленную кость. Криомантия шла через пальцы левой руки, и каждое сокращение мышц двигало осколки сломанного предплечья внутри разорванных тканей.

Зиглер закричал.

Коротко, сквозь стиснутые зубы, скорее рычание, чем вопль. Ледяной диск сформировался у его левой ладони, завертелся и ушёл горизонтально вдоль ледяной стены, срезая руки и головы Трухляков, просачивавшихся через щели и трещины в барьере.

Он покупал им всем время. Минуту. Может, две. За его спиной Гольшанский перегруппировывал рыцарей, оттаскивая людей с соседних участков, а Стрельцы из подкрепления Грабарёва занимали позиции, разворачивая стволы к пролому.

Дитрих спустился с северной стены, перепрыгивая через ступени, и рванул к восточному участку, расталкивая рыцарей и послушников, бежавших в том же направлении.

— Хенрик, держись! — крикнул маршал, вкладывая в голос всё, что мог, чтобы перекрыть грохот рушащегося льда и стрельбу. — Мы идём!

Зиглер слышал. Он обернулся на мгновение, и Дитрих увидел его лицо, серое, мокрое от пота и искажённое болью, с глазами, в которых не было ни паники, ни отчаяния. Только упрямство. То самое упрямство, которое маршал знал с тех пор, как они вместе были послушниками и драили полы в казарме Бастиона. Хенрик уже тогда не умел отступать. Ни перед наставниками, ни перед старшими рыцарями, ни перед собственным телом, когда то отказывалось выполнять то, чего требовала воля.

Через мгновение стена справа от пролома лопнула.

Небольшой фрагмент, метра полтора, вывалился наружу под ударом Стриги, пробившей ослабленную кладку рядом с основным разрушением. Тварь протиснулась в образовавшийся проём и атаковала сбоку, со стороны, которую Зиглер не контролировал, потому что не мог контролировать всё: и ледяная стена, и морозный диск требовали всего его внимания, обеих рук и остатков резерва.

Удар пришёлся в правый бок. Когти вошли под рёбра и вышли с другой стороны, проткнув тело насквозь. Зиглер дёрнулся, захрипел и выпрямился. Ледяной диск, который он выпустил секундой раньше, описал дугу, вернулся бумерангом и отсёк Стриге голову. Хитиновый шар покатился по камням, разбрызгивая чёрную кровь, а обезглавленное тело рухнуло, увлекая за собой комтура. Когти покинули рану с мокрым хлюпающим звуком, и Зиглер упал на каменные обломки лицом вниз.

Дитрих видел всё это, и это не смог бы забыть, даже если бы захотел.

Рослый поляк Гольшанский перехватил командование в секторе мгновенно, не дожидаясь приказа. Его раскрасневшееся лицо перекосилось от ярости, и он обрушил на пролом стену огня, выжигая очередную партию тварей до пепла. Стрельцы из подкрепления закрыли брешь сосредоточенным огнём, два пулемёта ударили одновременно, с той стороны упала пара мин, и пролом превратился в зону сплошного поражения, через которую ни один Трухляк не мог пройти живым. Геоманты начали поднимать временную баррикаду из обломков, стягивая камни магией, наращивая преграду метр за метром.

Дитрих не ждал, пока пролом закроют. Он бросился к Зиглеру, схватил его за наплечники и потащил назад, подальше от разрушенной секции, по каменному крошеву, снегу и тёмным пятнам крови, своей и чужой. Комтур был чертовски тяжёлый в полном доспехе, и маршал волочил его, упираясь сабатонами в брусчатку, не замечая, как рвутся крепления на собственных перчатках.

Он уложил Зиглера на спину у основания контрфорса монастыря и крикнул:

— Фельдшер! Целитель! Сюда, живо!

Фельдшер прибежал первым, упал на колени рядом с раненым, распорол ножом кожаные застёжки нагрудника, сдёрнул кольчугу одним слитным движением и замер, увидев раны. Дитрих стоял над ними и смотрел, как фельдшер прижимает пальцы к шее комтура, считает секунды и медленно убирает руку.

— Маршал… — начал фельдшер.

— Реанимируй его, — приказал фон Ланцберг срывающимся голосом.

Подбежавший молодой целитель с перепачканными кровью руками, опустился рядом с фельдшером, положил ладони на грудь Зиглера и сосредоточился. Через несколько секунд целитель открыл глаза и посмотрел на маршала с выражением, которое Дитрих запомнит до конца жизни. Горечь и сочувствие, смешанные с невозможностью сделать то, чего от него требовали. Он прочитал ответ раньше, чем лекарь заговорил.

— Он мёртв, маршал, — проговорил целитель негромко. — Когти повредили сердце и лёгкое. Он погиб, прежде чем упал.

Дитрих посмотрел на фельдшера, и тот отвёл глаза.

— Я отдал вам приказ! — произнёс маршал, и голос его превратился в хрип. Впервые за день, впервые за месяц, впервые с того момента, как он встал во главе Ордена. Сорвался, как струна, натянутая сверх предела.

Целитель не шевельнулся. Руки его неподвижно лежали на груди Зиглера, и молодой парень смотрел на маршала снизу вверх с выражением, от которого хотелось его ударить.

— Реанимируйте его! Действуйте, чёрт побери! Я не разрешал вам останавливаться!

Фельдшер и целитель смотрели на него, и в их глазах маршал видел то, чего не мог принять. Они видели командира, который отказывается признать очевидное. Который требует от медицины и магии того, чего они дать не способны. Который стоит над мёртвым другом и приказывает ему жить.

Дитрих опустился на колени. Камни впились в коленные чашечки сквозь поножи, но он этого не заметил. Руки сами легли на плечи Зиглера, сжали мятый металл наплечников, и маршал наклонился к лицу комтура так близко, что чувствовал запах крови, железа и увидел снежинки на чужой коже, оставшиеся от криомантии.

Лицо погибшего было спокойным, расслабленным, с полуоткрытыми глазами, в которых застыло то самое выражение упрямства, с которым он формировал ледяной диск сломанной рукой за минуту до смерти. Зиглер выглядел так, словно просто устал и прилёг отдохнуть на каменные обломки. Словно сейчас моргнёт, поморщится от боли в сломанном предплечье и спросит: «Долго я провалялся?»

Кровь натекла под тело и пропитала каменные обломки, тёмная и густая.

Не моргнёт. Не спросит.

Зиглер был из тех, кого Орден обтёсывал, но не смог переварить, и при этом человеком, начисто лишённым честолюбия, которое двигало Дитрихом. На два года младше его, коренастый молчаливый парень из-под Риги, которого отец сдал в Орден за долги. В отличие от фон Ланцберга, попавшего сюда по идейным убеждениям папаши-барона, Хенрик оказался в казарме Бастиона потому, что его продажа покрывала отцовский долг ростовщику. Он никогда об этом не говорил, и маршал узнал подробности только через десять лет, случайно, из канцелярского реестра, куда заглянул по другому поводу.

Его товарищ никогда не рассказывал о семье, не писал домой и не получал писем. Единственная личная вещь, которую маршал видел в его келье за все эти годы, была деревянная фигурка лошади, вырезанная грубым ножом, с отломанной передней ногой. Детская игрушка, привезённая из дома, который перестал существовать в тот день, когда мальчика отдали в Орден.

Из него вышел бы отличный учёный или ремесленник, попади он в другое место, но здесь он стал боевым магом, потому что выбора не предложили, и комтуром, потому что Дитрих попросил. Зиглер согласился без восторга, приняв должность как очередную обязанность, и нёс её так же, как нёс всё остальное: добросовестно, тяжело и без жалоб.

Хенрик Зиглер, комтур четвёртого капитула. Единомышленник, который разделял взгляды Дитриха, ещё до того, как маршал впервые решился открыть свой рот. Среди модернистов, тех, кого называли так за глаза и шёпотом, Зиглер смотрел на Дитриха не как на заговорщика, а как на голос разума. Четыре года назад, в Минском Бастионе, когда маршал впервые произнёс вслух то, что они оба давно понимали, Хенрик сидел напротив, слушал молча и не перебивал. Когда Дитрих закончил, комтур помолчал, потёр подбородок и сказал: «Я ждал, что кто-нибудь это скажет. Рад, что это ты». С того дня Зиглер стал его человеком. Суды по «скверне» перешли к четвёртому капитулу, и комтур вёл фиктивные процессы над инженерами, приговаривая к смерти людей, которых потом тайно переправляли в подвалы Бастиона, где те продолжали работать на будущее, которое ортодоксы считали ересью. Шестьдесят восемь «казнённых» специалистов прошли через его руки, будучи обязаны ему своим спасением в той же мере, что и самому маршалу.

Каждый приговор был спектаклем, разыгранным перед ортодоксами, и каждый спектакль стоил Зиглеру части души. Маршал порой ловил себя на мысли, что Хенрик платит за общее дело больше него, что комтур несёт на себе ту тяжесть, которую Дитрих то ли научился не замечать, то ли задвинул так далеко, что перестал отличать онемение от равнодушия. Хенрик делал то, что считал правильным, и платил за это ночами без сна. Фон Ланцберг знал об этом, потому что однажды зашёл в келью соратника в три часа ночи и застал его сидящим в темноте с открытыми глазами и руками, сцепленными до белизны в костяшках. Комтур не объяснял, маршал не спрашивал. Он сел рядом и просидел до утра. Единственный раз, когда маршал Ордена Чистого Пламени позволил себе быть не командиром, а другом.

Дитрих медленно встал и обнаружил, что руки дрожат. Он сжал их в кулаки, подождал три удара сердца и разжал. Дрожь осталась. Маршал сжал снова, сильнее, вдавливая ногти в латные перчатки до боли, и держал, пока боль не заглушила всё остальное. Руки его покрывала замёрзшая кровь.

Фон Ланцберг посмотрел на фельдшера и целителя, которые ждали рядом.

— Накройте его, — произнёс маршал. Голос снова был ровным. Дамба, выстроенная за полминуты внутри его головы, уже держала поток захлёстывающих эмоций. — И вернитесь на свои позиции.

Оба молча кивнули. Целитель снял с себя орденский плащ и расправил его над телом Зиглера, закрывая лицо и раны. Белая ткань с серебряным крестом легла на каменные обломки и сразу потемнела, впитывая кровь.

Маршал развернулся и пошёл к пролому, который геоманты уже закрыли наполовину. Гольшанский координировал работу, расставляя рыцарей вдоль импровизированной баррикады. Стрельцы перетаскивали ящики с патронами, занимая новые позиции. Бой продолжался, стены дрожали от ударов, Трухляки лезли со всех сторон, и некому было остановиться, чтобы оплакать мёртвого комтура, чьё тело лежало у стен монастыря за тысячи километров от его родного дома.

Дитрих загнал горе внутрь, так глубоко, как мог. Профессионально и безжалостно, как загоняют зверя в клетку. Горе будет потом. Если это «потом» вообще будет.

А сейчас семьсот человек ждали его приказов.