Император Пограничья 22

Глава 3

Четыре с половиной месяца назад

Стрельбище расположилось за монастырской стеной, на вытоптанном поле. Кто-то из Стрельцов вкопал в землю деревянные щиты на расстоянии пятидесяти и ста метров, натянул верёвку, обозначив огневой рубеж, и расставил на длинных дощатых столах разобранные автоматы. Утро выдалось пасмурным, низкие облака висели над полем неподвижной серой массой, и воздух пах прелой листвой и оружейной смазкой.

Дитрих наблюдал с колокольни, опёршись плечом о каменный проём. Отсюда стрельбище просматривалось целиком: две шеренги людей, выстроившихся вдоль столов, и широкая ничейная полоса между ними, разделявшая тех, кто учил, и тех, кого учили. Полсотни рыцарей Ордена и столько же Стрельцов Платонова. Впервые на одном поле. Маршал специально занял позицию наверху, а не внизу. Он хотел видеть всё, не вмешиваясь раньше времени.

Сержант Долматов, коренастый мужик лет сорока с усами и коротко стриженными волосами цвета соломы, начал инструктаж без предисловий. Голос у него был ровный, привычный к плацу и открытому пространству, и слова ложились чётко, одно за другим, деловито и скупо. Он поднял автомат, показал магазин, затвор, предохранитель, объяснил порядок разборки. Стрельцы, стоявшие позади своих столов, слушали вполуха, потому что для них это была давно понятная рутина. Рыцари слушали внимательнее, хотя многие явно не понимали и половины сказанного.

Языковой барьер проявился сразу. Треть рыцарей плохо говорила по-русски: саксонцы, ливонцы, французы, венгры, чехи, несколько южан, набранных в Ордене из северной Италии. Команды Долматова они разбирали через слово. Молодой рыцарь из ливонцев переспросил что-то, наклонившись к столу, и сержант, не повернув головы, продолжил объяснение с того места, на котором остановился. Фон Ланцберг не увидел в этом пренебрежения, для Долматова это был армейский стандарт: команда произносится один раз, и, кто не понял, догоняет сам. Рыцарь переглянулся с соседом, и на лице обоих отразилось одинаковое выражение: их проигнорировали. В орденской системе, где каждый приказ сопровождался паузой на подтверждение и ответным возгласом, подобное обращение читалось как намеренное оскорбление.

Дитрих видел, как напрягаются плечи в серо-чёрных коттах. Маршал знал своих людей: рыцари привыкли к иерархии, к чётким рамкам, к порядку, в котором каждое звено цепочки осознаёт своё место. Здесь рамки отсутствовали. Здесь сержант без магического дара, без рыцарского звания, без единого дня в Ордене командовал людьми, которые ещё месяц назад считали себя элитой, державшей в страхе целую страну.

Долматов перешёл к практике. Разборка и сборка: отсоединить магазин, оттянуть затвор, извлечь возвратную пружину, снять крышку ствольной коробки. Стрельцы повторяли движения машинально, пальцы работали по памяти. Рыцари возились с незнакомыми механизмами, защемляя пальцы в пазах и защёлках. Кто-то из Стрельцов в задней шеренге гыгыкнул, другой негромко хмыкнул и бросил фразу соседу. Слов Дитрих не расслышал, да и не нужно было: по ухмылкам всё читалось ясно. Рыцари замечали: желваки заиграли на скулах, глаза сощурились, челюсти сжались до хруста. Фон Ланцберг мысленно начал обратный отсчёт.

Вернер, грузный саксонец из бывших ортодоксов, рыцарь со стажем в добрых двадцать лет, первым не выдержал. Автомат глухо ударился об утоптанную землю, и звук прокатился по полю, заставив обе шеренги повернуть головы. Саксонец развернулся к Долматову и на корявом русском выдал:

— Мне не нужен эта палка железный. Я рыцарь, одарённый, не крестьянин!

Грамматика хромала, зато интонация была безупречно ясной. Долматов посмотрел на него спокойно, без раздражения. Подошёл к столу, поднял автомат, осмотрел, проверил, не погнулся ли ствол от удара о камень, положил оружие обратно и продолжил объяснение следующего этапа, обращаясь к остальным, словно саксонца на поле не существовало вовсе.

Вернер побагровел. Толстая шея налилась кровью, кулаки сжались. Быть проигнорированным на глазах у пятидесяти собратьев и пятидесяти чужаков оказалось больнее любой ругани. Он шагнул вперёд и схватил Долматова за плечо. Сержант, не оборачиваясь, выполнил короткое движение корпусом, подсёк чужую левую ногу своей, перехватил руку вместе с шеей и бросил саксонца через бедро. Вернер грохнулся на утоптанную землю, выбив из неё облачко пыли, и несколько секунд лежал, тряся головой.

Тишина стала осязаемой. Рыцари качнулись вперёд. Стрельцы подобрались, руки нескольких человек потянулись к поясам. До драки оставалось одно неосторожное движение.

— Halt!

Окрик прокатился по полю сверху, от колокольни, и каждый рыцарь на стрельбище выпрямился рефлекторно, потому что этот голос они слышали на плацу Минского Бастиона сотни раз. Вернер замер, так и не поднявшись с земли.

Дитрих шагнул из проёма колокольни в пустоту. Короткий импульс пиромантии ударил вниз из ладоней, горячий воздух взвился столбом, замедляя падение, и маршал опустился на землю мягко, чуть согнув колени при приземлении. Плащ осел за спиной.

Фон Ланцберг не стал разнимать или читать нотаций. Просто подошёл к столу Вернера, взял его автомат, взвесил в руке. Повернулся к мишеням. Деревянные щиты стояли в ста метрах, грубо сколоченные, с нарисованными углём кругами. Дитрих поднял оружие, прижал приклад к плечу, прицелился. Долматов, наблюдавший молча, едва заметно поморщился: хват был кривой, локоть задран, стойка никуда не годилась.

Три выстрела ударили по ушам. Два ушли в молоко. Третий зацепил крайний край мишени, отколов щепку от доски.

Дитрих опустил автомат и с преувеличенным интересом оценил результат, прищурившись.

— Что ж, если Бездушные когда-нибудь нападут на нас с расстояния ста метров и будут стоять неподвижно, я, возможно, попаду в одного из трёх, — произнёс он по-русски, достаточно громко, чтобы слышали обе шеренги.

Кто-то из Стрельцов фыркнул. Дитрих не обиделся, позволив себе короткую кривоватую улыбку, и положил оружие на стол.

— Я промазал, потому что не умею, а не уметь не стыдно, — маршал обвёл взглядом рыцарей, задерживаясь на каждом лице. — Стыдно отказываться учиться, позволяя гордыне обуздать себя.

Он переключился на немецкий, обращаясь к комтуру Зиглеру, стоявшему в первой шеренге:

— Хенрик, я видел, что ты вчера тренировался сам. Вроде бы даже попал по мишени, — улыбка тронула уголок рта, — для первого дня неплохо. Расскажи остальным, каково это.

Зиглер, застигнутый врасплох, усмехнулся и пожал плечами с видом человека, которого поймали за чем-то не вполне приличным. Он был из модернистов, для него автомат не представлял идеологической проблемы, и Дитрих обратился к нему первым нарочно: пусть остальные видят, что уважаемый комтур уже сделал первый шаг, и небо не рухнуло ему на голову.

— Бронислав, — маршал перевёл взгляд на Стойкого, рослого белоруса с обветренным лицом. — Ты, как и я, недавно видел, как работает пулемёт с другой стороны. Сколько лет по тебе стреляли белорусские партизаны? Ты лучше всех здесь знаешь, чего стоит огнестрел, когда он направлен на тебя. Неужели у тебя не хватит терпения научиться правильно нажимать на спусковой крючок?

Стойкий хмыкнул, скрестив руки на груди. Крыть было нечем. Он провёл пятнадцать лет на заставах Белой Руси и на собственной шкуре знал, что пуля долетает быстрее заклинания.

— Вернер, — саксонец уже поднялся с земли и стоял набычившись, — я помню, как твой дозорный отряд наткнулся на четырёх Стриг, и ты сжёг их всех в одном бою. Все здесь это знают. Скажи мне честно: сколько дней после этого ты провалялся в лазарете с магическим истощением?

Вернер молчал, глядя в землю. Дитрих не ждал ответа.

— Представь, что рядом с тобой стоит человек, который снимает двух Трухляков на подходе, пока ты копишь силы на Стригу. Ты тратишь резерв только на то, что требует магии. И уходишь из боя на своих ногах.

Пауза повисла над полем. Дитрих повернулся к Долматову и перешёл обратно на русский:

— Сержант, у вас тут полсотни учеников, включая меня. Прошу не делать скидок на звания.

Долматов кивнул, коротко и без церемоний, и продолжил с того места, на котором остановился. Маршал встал в шеренгу рыцарей, взял со стола ближайший автомат и принялся повторять за сержантом, неловко отщёлкивая магазин. Ни приказа «взять оружие», ни ультиматума, ни единого повышенного тона. Дитрих просто занял место ученика и ждал инструкций.

Вернер несколько секунд смотрел на спину маршала. Потом подошёл к своему столу, поднял автомат, положил перед собой. Лицо его осталось каменным, кулаки разжались не сразу, и по-прежнему ничего в его позе не говорило о покорности. Саксонец взял оружие, потому что маршал, стоявший неизмеримо выше, не погнушался выставить себя неумехой перед простолюдинами. Отказаться после такого означало признать себя человеком, для которого уязвлённое самолюбие важнее общего дела.

Занятие продолжилось. Атмосфера не стала тёплой, но стала рабочей. Долматов вёл инструктаж ровно, без скидок и без издёвок, и постепенно поле наполнилось лязгом затворов, сухими щелчками магазинов и негромкими командами. Рыцари стреляли плохо, чего и следовало ожидать: пули уходили в землю, в небо, в край мишени. Кто-то из Стрельцов покачивал головой, глядя на результаты, но после того, как маршал Ордена публично промазал и не дрогнул, насмешки сделались неуместными.

Молодой рыцарь из бывших модернистов, худощавый парень с рыжеватым ёжиком волос, оказался исключением. Его первая серия легла в мишень на ста метрах: семь из десяти. Долматов впервые за всё утро проявил эмоцию. Сержант подошёл, молча поправил хват, переставил локоть, скорректировал положение приклада. Рыцарь выстрелил снова: девять из десяти.

— Годен, — сказал Долматов, и похвала, уместившаяся в одно слово, стоила дороже любой длинной речи.

Фон Ланцберг наблюдал за происходящим из шеренги, продолжая возиться с собственным автоматом. Его результаты оставались удручающими, и он не пытался это скрыть. Долматов справлялся. Сержант оказался достаточно умён, чтобы не давить на гордость, и достаточно крепок, чтобы не позволить себя унизить. Баланс оставался хрупким: один серьёзный инцидент мог обрушить всё, что выстраивалось на этом поле в течение утра. Ещё не так давно эти люди стояли по разные стороны, и прекрасно помнили это.

После занятия, когда основная масса разошлась, три рыцаря из «нейтралов» остались на стрельбище. Они стояли у огневого рубежа, переминаясь с ноги на ногу, и один из них, помявшись, обратился к ближайшему Стрельцу с просьбой выдать дополнительные патроны для самостоятельной тренировки. Стрелец глянул на капрала, капрал пожал плечами, открыл ящик с боеприпасами.

Дитрих, уходя с поля, обернулся и увидел, как рыцарь берёт набитый магазин обеими руками, осторожно, с тем выражением лица, с каким человек впервые касается чего-то непривычного, ещё не решив, нравится ему это или нет.

Маршал усмехнулся и пошёл к монастырю. Начало было положено.

— Добрый вечер, Илларион Фаддеевич. Признаться, ждал вашего звонка.

Голос в магофоне звучал мягко, с привычной выверенной теплотой, за которой Потёмкин давно научился различать нечто иное. Собеседник умел слушать так, что каждая пауза казалась приглашением продолжить, и смоленский князь продолжил, потому что выговориться ему было необходимо, а выговориться по-настоящему было не с кем.

— Взаимно рад слышать, — он провёл пальцем по краю стакана с водой, стоявшего рядом с закрытой папкой на рисовой бумаге. — Полагаю, вы не удивитесь, если скажу, что мой аналитический отдел пришёл к определённым… выводам относительно деятельности нашего общего знакомого в Гавриловом Посаде.

— Сгораю от любопытства.

Потёмкин коротко изложил суть. Четырёхкратное превышение грузопотока. Непрофильные специалисты, исчезающие за периметром. Аномальный расход Эссенции, не объяснимый никакой наземной деятельностью. Вибрации грунта и акустические сигнатуры, похожие на работу Бастионных станков. Вывод аналитиков: подземное строительство промышленного масштаба.

— Наш молодой друг, по всей видимости, решил обзавестись собственной мануфактурой стратегического значения, — заключил Потёмкин, намеренно избегая слова «Бастион» даже на защищённой линии. — Судя по масштабам, на базе минской документации и оборудования, которое полвека дожидалось хозяина в законсервированных корпусах.

— Впечатляет, — произнёс собеседник ровным тоном. — Обнародовать намерены?

— В том и загвоздка, — Потёмкин откинулся в кресле. — Улики с формальной точки зрения остаются косвенными. Ни единого прямого свидетельства. Платонов без труда объяснит всё расширением добычи Реликтов, геомантическими работами, укреплением острога. При обнародовании я, во-первых, подарю ему бесценную подсказку о том, где у него течёт, и он закроет каждую брешь в маскировке. Во-вторых, раскрою методы сбора, что сожжёт агентуру, которую я, замечу, выстраивал годами. В-третьих, предъявлю коллегам результат, который по форме не соответствует тому, что было согласовано на совещании. Все ожидали конкретики, а я принесу статистику грузоперевозок и сорокаминутную запись вибраций грунта. Гёте, кажется, полагал, что мудрость начинается не с познания мира, а с самопознания, но я бы добавил — и со знания, когда нужно промолчать.

— Разумная осмотрительность, — согласился собеседник. — Однако позвольте предложить вам взглянуть на ситуацию под несколько иным углом.

— Слушаю.

— Зачем разоблачать то, что можно устранить?

Потёмкин выпрямился в кресле. Пальцы, поглаживавшие край стакана, замерли.

— Поясните.

— Публичный скандал в данном случае был бы полумерой, — голос собеседника оставался ровным, почти академичным. — Вы обнародуете данные. Платонов опровергает. Начинается дипломатическая перепалка, которая ни к чему не приводит, а строительство продолжается. Я предлагаю другой сценарий: ложная миграция. Спровоцированная волна нежелательных «гостей», направленная на конкретную территорию. Мануфактура прекращает существование не потому, что её разоблачили, а потому, что её разрушили те самые силы, которые, согласно устоявшейся доктрине, притягиваются концентрацией технологий. Каноническая версия подтверждается, мировой порядок сохраняется, а обломки… обломки можно подобрать, когда осядет пыль.

Несколько секунд Потёмкин молчал. Затем произнёс осторожно, подбирая слова:

— Это довольно смелое допущение. Миграции этих… гостей подчиняются закономерностям, которые мы до сих пор не вполне понимаем. Я имел возможность изучать сей предмет достаточно обстоятельно, и ничто из полученных результатов не указывает на возможность… направленного управления этим процессом.

— Тем не менее такая возможность существует, — произнёс собеседник, и в его голосе прозвучала интонация человека, констатирующего очевидный факт. — Механизм есть. Детали я позволю себе сохранить в тайне. Сейчас лишь важно определиться с принципиальным решением.

Илларион Фаддеевич встал и подошёл к окну. Ночной Смоленск тянулся за стеклом россыпью жёлтых и белых огней, перечёркнутых тёмными провалами парков и скверов, а над всем этим нависала подсвеченная громада кремля, похожая на корону, надетую на макушку холма

Суворин, действуя от его имени, предложил Платонову покровительство Смоленска. Вежливое, взаимовыгодное, сформулированное безупречно. «Образовательный мост» и статус «негласного друга» в обмен на лояльность с таким же аккуратным предупреждением о том, что бывает с теми, кто отвергает протянутую руку. Молодой князь отказал, заявив, что готов к партнёрству, но не к вассалитету. Словно разницу между первым и вторым можно было провести одной фразой. Потом информационная кампания: Суворин выставил Платонова «новым Чингисханом» через подконтрольные каналы. Экстренный совет князей, голосование по осуждению аннексии Мурома. Потёмкин лично дирижировал процессом. И когда всё шло по расписанию, Платонов в прямом эфире упомянул эксперименты над Бездушными на полигоне, о котором знали единицы. Голосование закончилось расколом четыре на четыре, коалиция рассыпалась, и Илларион Фаддеевич впервые за долгие годы почувствовал, что противник оказался на шаг впереди.

Свадьба Платонова во Владимире. Их разговор в полутьме. Потёмкин указал на зависимость четырёх территорий от технологических поставок, предложил посредничество в обход блокады. Второй отказ, столь же прямой, как и первый. А в конце беседы молодой князь, глядя в глаза, пообещал однажды явиться в Смоленский Бастион без приглашения, чтобы лично спросить за «мерзость» на полигоне «Чёрная Верста». Пообещал без гнева, с той будничной конкретностью, которая свойственна людям, привыкшим исполнять сказанное.

Потёмкин вернулся к столу и сел, машинально пригладив аккуратную бородку.

Если рассуждать здраво, Бастион в Гавриловом Посаде не создавал прямой угрозы Смоленску. Смоленск являлся медиацентром, его сила заключалась в контроле над информационными потоками, и Платонов на этот рынок со своей вшивой провинциальной газетёнкой не полезет. Военной угрозы тоже не просматривалось: тысяча километров между ними, разные сферы влияния. Платонов даже на свадьбу пригласил, подчёркивая готовность к нормальным отношениям. Демидовы и Яковлев воевали с ним и в итоге отступили, первые, правда, после загадочного инфаркта старого патриарха. Арсений Воронцов после гибели отца и брата пошёл на мировую, и его никто не тронул, а Германн Воронцов, родной брат Арсения, вместе с дочерью Полиной давно входили в ближний круг владимирского князя. Платонов был договороспособен. С ним в теории можно было найти общий язык.

В теории.

Илларион Фаддеевич налил воды из графина и сделал глоток. Следовало признать то, от чего он отворачивался последние месяцы. Конфликт с Платоновым давно перерос из делового противостояния в нечто личное. Владимирский выскочка посмел отказаться от роли, которую Потёмкин ему отвёл, и отказался не единожды, а дважды. Посмел претендовать не на место талантливого протеже, а на место игрока. А потом на свадьбе, глядя в глаза человеку, чей род правил Смоленском веками, пообещал прийти и «спросить с него за эту мерзость». Как спрашивают с зарвавшегося боярина, с проворовавшегося управляющего, с провинившегося подчинённого, которого вызвали на ковёр.

Сам факт того, что кто-то заявил о праве спросить с Потёмкина, означал, что этот кто-то считает себя вправе требовать ответа. А право требовать ответа принадлежит тому, кто стоит выше. Не равному, не партнёру, не соседу по политической карте. Тому, кто стоит над тобой и может позволить себе вершить суд. Платонов одной репликой, произнесённой за бокалом на собственной свадьбе, присвоил себе роль арбитра, а князя Смоленского определил в положение зависимого человека, обязанного держать ответ. Не пригрозил войной, не пообещал отомстить. Пообещал спросить. И в этой фразе звучало нечто куда более оскорбительное, чем прямая угроза, потому что угрожают равному, а спрашивают с нижестоящего.

Никто в Содружестве не стоял выше Иллариона Фаддеевича Потёмкина. Ни один князь, ни один глава Бастиона, ни один магнат. И уже точно не мальчишка, который два года назад сидел в глухой деревне на краю Пограничья, управляя дюжиной пьяных мужиков и стадом коров, а теперь вообразил себя фигурой, имеющей право решать судьбу князя Смоленского!

Нерационально? Безусловно. Потёмкин всю жизнь выстраивал репутацию человека, действующего исключительно из прагматизма, и, обнаружив в себе обычную злобу уязвлённого самолюбия, испытывал неприятное чувство, похожее на брезгливость к самому себе. Тем не менее Илларион Фаддеевич хотел видеть, как рассыпается в прах всё, что построил этот молодой наглец.

Была и вторая причина, более прозаичная. Враги Прохора Платонова имели свойство… покидать сцену. Сабуров, Терехов, Шереметьев, Щербатов. Четыре князя, вставшие на пути владимирского выскочки, и все сошли с дистанции в течение двух лет. Если позволить Платонову закончить строительство, накопить ресурсы и укрепить позиции, его обещание из риторической фигуры превратится в оперативный план. Устранять угрозу следовало до того, как она обретёт возможность материализоваться.

— Я принимаю ваше предложение, — произнёс Потёмкин в магофон, и голос его прозвучал ровно, деловито. Так, как звучал всегда, когда он санкционировал решения, последствия которых предпочитал формулировать обтекаемо.

Жребий брошен, как говорил Цезарь.

— Весьма благоразумный подход, Илларион Фаддеевич, — ответил собеседник. — Я направлю к вам доверенного человека в течение недели. Он изложит механику и согласует детали. Подготовьте всё, чем располагаете по вашему… полигону. Результаты ваших исследований окажутся весьма кстати.

— С радостью.

— И ещё одно, — голос собеседника чуть понизился. — В этот раз обойдёмся без лишних посредников. Чем короче цепочка, тем меньше вероятность обнаружить в ней слабое звено.

Связь оборвалась.

В Угрюм я вернулся поздно ночью. Особняк спал, но всё же встретил меня запахом, которого я не ожидал. Что-то сладковатое, тёплое, просочившееся из кухни в прихожую и дальше, в коридор. Я устало расшнуровал ботинки, передал верхнюю одежду молчаливому слуге, который безуспешно пытался скрыть зевоту, и прислушался. В доме стояла тишина, нарушаемая только потрескиванием дров в камине и тихим звяканьем посуды где-то впереди.

— Княгиня на кухне, — тактично заметил слуга.

С удивлением качнув головой, я проследовал туда.

На столе, застеленном скатертью, стояла тарелка. Рядом с ней лежал нож, вилка и кружка, наполненная чем-то тёмным. Чай, судя по запаху. А на тарелке покоился кусок пирога, ещё тёплый, с поплывшей корочкой золотисто-коричневого цвета. Явно не результат трудов кухарок, которые готовили на весь особняк. Слишком неровный край, слишком неаккуратная нарезка, и форма самого куска выдавала руку, не привыкшую к выпечке.

Ярослава сидела в кресле у окна, вытянув ноги, под поясницей покоилась подушка. Рыжие волосы, распущенные по плечам, падали на лицо, и она привычно убирала прядь за ухо, не отрываясь от чтения. Домашнее платье, просторное в талии, не могло скрыть порядком округлившийся живот. На тыльной стороне ладони белело пятнышко муки, которое супруга, судя по всему, не заметила. Увидев меня, она отложила бумаги и кивнула на тарелку.

— Ешь, пока не остыло, — голос её звучал ровно, будто происходящее сейчас было самым обычным делом.

Я посмотрел на пирог, потом на неё.

— Ты готовила? — удивление проскочило в моём голосе.

— Нет, домовой расстарался! — с ехидцей отозвалась Засекина. — Яблочный. Садись.

Удобно устроившись, я взял вилку и отломил кусок. Корочка сверху хрустнула, тесто поддалось. Внутри обнаружились тонко нарезанные яблоки с корицей и сахаром, пропитавшие мякиш кисло-сладким соком. Прожевав, я обнаружил две вещи одновременно. Снизу пирог ощутимо подгорел: тесто на донышке было жёстким, тёмным, с характерным привкусом угля, который не перебивала никакая корица. А середина, наоборот, осталась сыроватой, рыхлой, не пропёкшейся до конца, и яблочная начинка в этом месте расползалась, не держа форму.

Не выдав себя ни словом, ни жестом, я отломил второй кусок и отправил его следом за первым.

Ярослава наблюдала за мной, по-прежнему сидя у окна, и делала вид, что читает бумаги. Получалось плохо: взгляд возвращался ко мне каждые несколько секунд. Княжна ждала вердикта и одновременно готовилась к обороне, подбирая колкую фразу на случай, если я скажу что-нибудь не то.

Закончив с пирогом, я вытер рот тыльной стороной ладони.

— Добавки бы, — попросил я, показав вилкой на противень, стоявший на печи.

На мгновение уголок её рта поехал вверх, и Ярослава прикусила нижнюю губу, не позволив улыбке оформиться.

— Отрежешь себе сам? — ответила она.

На её сроке процесс вставания из кресла давно утратил какое-либо изящество: Ярослава упёрлась ладонями в подлокотники, качнулась вперёд, перенося вес, и поднялась с коротким выдохом, который командир Северных Волков ни за что не признала бы за кряхтение.

Через минуту я жевал второй кусок и смотрел на свою жену. Медно-рыжие пряди, упавшие на лицо. Мука на тыльной стороне ладони. Тридцать восьмая неделя беременности, которую она переносила с присущей ей собранностью, почти не жалуясь, хотя утренняя тошнота первых недель вымотала её сильнее, чем любой марш-бросок.

— Рецепт матери, — сказала она негромко, глядя в окно. — Единственное, что я умею. Помогала ей в детстве, крутилась рядом, мешала тесто. Мне было лет десять или одиннадцать. Сегодня захотелось повторить.

Она замолчала. Я не стал спрашивать, почему именно сегодня. Вместо этого представил себе, как княгиня Елизавета Засекина, урождённая Волконская, выбравшая любовь вместо родовых связей и отвергнутая за этот выбор собственной семьёй, стояла когда-то у печи ярославского дворца и позволяла дочери посыпать яблоки корицей. Теперь дочь стояла у другой печи, в другом городе.

— Корицы можно чуть больше, — сказал я. — В следующий раз.

Ярослава повернулась ко мне. Улыбка, настоящая, не саркастическая, не защитная, расцвела медленно, начавшись с уголков губ и дойдя до глаз, которые на мгновение стали мягче, чем обычно. Она быстро отвернулась к окну, спрятав лицо за волосами, и вскоре пересела из кресла ко мне за стол, прихватив кусок пирога и для себя.

Мы ели молча, в тёплой кухне, пахнущей корицей и подгоревшим тестом. В какой-то момент Ярослава перестала жевать и посмотрела на меня долгим, изучающим взглядом. Потом опустила глаза на свой кусок, ковырнула вилкой подгоревшее дно, которое я ни разу не упомянул, и тихо фыркнула, качнув головой. Протянула руку через стол и накрыла мою ладонь своей, коротко сжав пальцы.

Мы не разговаривали, потому что ощущение покоя и правильности происходящего захлёстывало нас с головой.

Я мог бы просидеть так до самого утра.