Император Пограничья 22

Глава 7

Я успел отдать Федоту первые распоряжения по составу отряда, когда по коридору раздались быстрые шаги, и из-за поворота вынырнул Коршунов.

Начальник разведки вернулся, и по тому, как он двигался, стало ясно, что за те минуты, пока он отсутствовал, произошло что-то ещё. Родион уходил деловитым и собранным, а сейчас шёл ко мне со скверным выражением лица. Как выглядят люди, получившие не просто дурную весть, а несколько дурных вестей подряд и ещё не решившие, какая из них хуже.

— Прохор Игнатич, — обратился разведчик, переведя дыхание, — на минутку.

Я кивнул Федоту, и тот отошёл на несколько шагов к окну. Коршунов вытащил из-за пазухи сложенную газету, развернул и протянул мне. Дешёвая бумага, размазанная типографская краска, аляповатая вёрстка.

— Только что передали, — откомментировал он.

Я узнал издание: «Вечерний колокол», одна из тех желтушных газетёнок, которые обычно печатали феерические статьи в духе «Я понесла от Бездушного: врачи были в шоке, когда увидели ребёнка» и «Призрак голого князя Долгорукого явился внучке на её свадьбе». Передовица, занимавшая половину первой полосы, была оформлена иначе: строго, почти академично, с чёткими подзаголовками и нумерованными абзацами. Заголовок гласил: «Тайна Гаврилова Посада: что скрывает князь Платонов?».

Я начал читать, стоя в полутёмном коридоре, и с каждым абзацем ощущал, как внутри нарастает холодное расчётливое внимание. Статья была написана мастерски. Ни единого прямого обвинения, ни одного утверждения, которое можно было бы опровергнуть в суде. Только «расследование»: анонимные источники, косвенные данные, риторические вопросы. Объёмы грузов, идущих в Посад, по мнению автора, не соответствовали объёмам Реликтовой добычи в окрестностях. Количество специалистов, замеченных вблизи острога, превышало его потребности в десятки раз. Упоминалась загадочная «закрытая военная зона» на южной окраине, куда не допускались даже местные жители. Главный тезис, набранный жирным шрифтом и выделенный рамкой, формулировался осторожно: «По сведениям осведомлённых лиц, в районе Гаврилова Посада ведётся строительство крупного промышленного объекта, фактически будущего Бастиона».

Я дочитал до конца, сложил газету и задержал её в руке, прокручивая в голове три вещи.

Первое: качество текста. Статья профессиональна, написана человеком, который знает, что такое журналистское расследование и как выстроить аргументацию, не подставляясь под иск. Подбор фактов, их компоновка, а также нарастающая интонация от общих наблюдений к конкретному выводу. Такой материал не родился в редакции «Вечернего колокола», где штатные авторы получали по копейке за строчку и не умели связать двух предложений без грамматической ошибки. Текст спустили им сверху, приказав опубликовать. Выбор площадки тоже был расчётливым: мелкая газета, на которую никто не обращает серьёзного внимания. Опровергать каждый пункт по отдельности означало подтверждать интерес к теме, а значит, легитимировать саму постановку вопроса. Молчание же позволяло тезису расползаться по информационному пространству без противовеса.

Второе: сама по себе публикация была способом отмыть и залегендировать секретную информацию. Данные, которые разведка Потёмкина собирала месяцами, проводя аэромантов над Посадом, засылая лжекаменщиков и подкупая портовых чиновников, нельзя было предъявить открыто, не раскрыв источники. Через желтушную прессу это решалось элегантно. Всегда можно было развести руками и сказать: «А что вы хотите? Посмотрите, что они обычно публикуют!». Информация сначала всплывала в низкосортных газетах, затем более серьёзные издания подхватывали тему, ссылаясь на первоисточник, и процесс легитимации запускался сам собой. Классическая схема, которую я наблюдал тысячу лет назад в исполнении дворцовых интриганов, только вместо анонимных тайных доносов теперь использовались печатные станки.

Третье и главное: статья вышла именно сейчас. Не месяцы назад, когда прикончили разведчика-аэроманта. Не две недели назад, когда генератор заработал в штатном режиме. Сейчас, когда Бездушные стягивались к монастырю Ордена, а у меня на руках было сообщение Дитриха о нарастающей угрозе. Совпадений такого масштаба я не признавал.

— Это Суворин, — констатировал я, не спрашивая.

Коршунов кивнул, потерев щетину на подбородке.

— Так точно. Газетка принадлежит ему через третьи руки. Параллельно в нескольких других новостных изданиях вышли «аналитические заметки», — добавил разведчик. — Все ссылаются на «Вечерний колокол» как на первоисточник. Координированный залп из нескольких точек одновременно. Это не журналистское расследование, Прохор Игнатич. Это, ядрёна-матрёна, военная операция!

Я свернул газету в трубку и постучал ею по ладони, обдумывая ответ. Суворин действовал грамотно. Каждая публикация по отдельности выглядела невинно: мелкая газетёнка напечатала очередную сенсацию, провинциальные издания перепечатали с комментариями. Вместе они создавали информационную волну, которая к вечеру докатится до серьёзных редакций и заставит их задать вопросы, на которые придётся отвечать. Или не отвечать, что тоже сам по себе ответ.

— Не реагировать, — решил я. — Никаких опровержений, никаких комментариев. Молчание. Пусть Суворин кричит в пустоту. Любой ответ подтверждает, что нам есть что скрывать. Листьеву передай то же самое: «Голос Пограничья» эту тему не трогает.

Коршунов переступил с ноги на ногу и потёр переносицу. Характерный жест, означавший, что разведчик ещё не закончил и оставшееся ему нравилось ещё меньше.

— Есть проблема покрупнее, — проговорил Родион, понизив голос. — «Содружество-24» десять минут назад выпустило в утренний эфир специальный репортаж. Заголовок: «Технологии притянули смерть: Гон Бездушных вот-вот обрушится на тайный Бастион Платонова».

Я замер. «Содружество-24». Главный информационный канал Содружества, чья штаб-квартира располагалась в Смоленске, в небоскрёбе Суворина, в котором мне довелось побывать. Аудитория в десятки раз больше, чем у всех желтушных газет, вместе взятых.

— Дословно?

— Записал, — Коршунов вытащил из кармана скрижаль-планшет, сложенную пополам, развернул и включил ролик.

Тон репортажа был не злорадным, а сочувственным, что делало его втрое опаснее. Ведущий начал с озабоченной интонации: «Сегодня мы вынуждены обратиться к теме, которую долгое время обходили молчанием. Факты, ставшие известными нашей редакции, слишком серьёзны, чтобы замалчивать их ради чьего-либо политического комфорта». Далее следовала плавная подводка к «Теории сдерживания»: концентрация технологий привлекает Бездушных, это известно столетиями, именно поэтому Бастионы распределены по миру и ограничивают производство квотами. Молодой князь Платонов в своей самонадеянности нарушил баланс, и природа ответила. Аномальный Гон, случившийся через год после предыдущего, назывался закономерностью, а жители Владимира, Иваново-Вознесенска, Суздаля и окрестных деревень объявлялись невинными жертвами непомерных амбиций одного человека.

Параллельно шли «экспертные комментарии». Один аналитик, представленный как «специалист по Пограничью, рассуждал обтекаемо и наукообразно: 'Корреляция между плотностью промышленных объектов и частотой миграций Бездушных прослеживается в архивных данных за последние двести лет. Мы не утверждаем, мы лишь обращаем внимание». Второй, отставной полковник из Стрельцов, рубил напрямую: «Любой офицер, прослуживший на Пограничье хотя бы пять лет, скажет вам: не буди лихо, пока оно тихо. Кому-то захотелось поиграть в Бастион, а расплачиваться будут крестьяне и гарнизоны». Кастильский прецедент столетней давности всплывал в обоих комментариях, поданный как неопровержимый исторический факт: инфант Альфонсо попытался построить собственный Бастион и навлёк на свои земли волну Бездушных. Что инфанта свергла коалиция самих Бастионов, а волну никто не доказал, репортаж скромно опускал.

Имён этих экспертов я не знал, что само по себе говорило о многом. Настоящие специалисты по Бездушным, которых в Содружестве можно было пересчитать по пальцам одной руки, не стали бы участвовать в подобном балагане.

Я вернул скрижаль Коршунову и прислонился спиной к стене коридора, скрестив руки на груди.

Всё звучало убедительно. Для человека, который верил в «Теорию сдерживания», эта цепочка аргументов выглядела безупречно. Беда заключалась в том, что теория была насквозь фальшивой. Деревни без единого механизма пустели во время Гона ровно так же, как города с мануфактурами. Бастионы, набитые оборудованием под завязку, переживали Гон лучше всех остальных. Доктрина существовала лишь для контроля, и ни для чего иного.

Из этого следовало кое-что существенное. Если враги говорили, что на Посад надвигается Гон, значит, они знали о нём. Знали заранее, потому что репортаж «Содружества-24» был подготовлен и смонтирован задолго до эфира: подобрать экспертов, записать комментарии, отредактировать материал, согласовать с юристами. За час такое не делается. Публикацию ждали и придержали до нужного момента, выпустив синхронно с газетной волной.

Я мысленно вернулся к донесению Дитриха. Атаки две ночи подряд. Одиночные Стриги, стягивавшиеся к монастырю со всех сторон. Мёртвый лес, пропитанный некроэнергией. Привкус, который маршал сравнивал с прошлогодним Гоном. Всё это складывалось в картину, которую я не хотел признавать, потому что два Гона подряд с годичным интервалом считались невозможными. До сегодняшнего утра.

Если Потёмкин или кто-то за его спиной заранее знал о надвигающемся Гоне и подготовил информационную кампанию к этому моменту, значит, масштаб угрозы был реальным. Значит, мне предстояло собрать гораздо больше сил, чем отряд, который я планировал полчаса назад. Гвардия, Стрельцы, маги, артиллерия, обозы с боеприпасами. На это потребуется время, а времени у Дитриха могло не оказаться.

Нужно будет приказать Молчанову перебросить в монастырь часть Стрельцов из гарнизона Посада. Сколько сможет снять без оголения обороны самого острога. Потому что шесть сотен магов Ордена, сконцентрированных в одном месте, притянут к себе основную угрозу, хотят они того, или нет. Ордену придётся продержаться, пока я соберу основные силы.

— Спасибо за доклад, Родион. Разузнай все детали. Возьми журналистов из Колокола и аккуратно тряханите. Хочу иметь на руках подтверждение, что материал им спустили от Суворина.

Коршунов коротко кивнул, а я добавил:

— И ещё. Если на нас надвигается Гон, надо понять, как именно он был спровоцирован. Потому что если они сделали это один раз, что мешает им повторить это, выбрав целью Угрюм?..

Разведчик медленно поднял на меня глаза. Я видел, как за этим жёстким обветренным лицом прокручиваются те же выводы, к которым пришёл я сам.

— Так точно, Прохор Игнатич. Чую запах подгоревшей каши, — проговорил Коршунов негромко. — И каша эта варилась не вчера.

— Вот именно. Выясни, когда именно «Содружество-24» начало работу над репортажем. Кто эти эксперты, когда записывались комментарии, через какие каналы шло согласование. Мне нужны даты и полная хронология событий.

— Сделаю, — отозвался разведчик и, коротко кивнув, развернулся к выходу.

Подкрепление появилось около восьми утра.

Дитрих наблюдал с галереи, как колонна вышла из леса по южной дороге: полсотни Стрельцов в полной выкладке, растянувшихся на двести метров. За пехотой тянулись вьючные лошади, нагруженные ящиками с патронами и повозка, в которой громыхало нечто тяжёлое.

Люди шли ходко, без привалов, и по тому, как ровно держали строй, фон Ланцберг определил кадровых бойцов. Свежие, отдохнувшие, с полными магазинами и ранцами, набитыми сухим пайком. Офицер, возглавлявший колонну, молодой парень с загорелым обветренным лицом, поднялся к маршалу по винтовой лестнице и доложил, козырнув:

— Сержант Грабарёв, гарнизон Гаврилова Посада. Его Светлость князь Платонов велел перебросить нас вам в поддержку. Пятьдесят два Стрельца, два пулемёта, два миномёта, шестнадцать ящиков патронов и четыре ящика мин.

Фон Ланцберг кивнул и отправил сержанта к Долматову. Тот уже стоял во дворе, заложив руки за спину, и оценивающе разглядывал прибывших с выражением рачительного хозяина, который прикидывает, куда бы расставить новую мебель. Через десять минут коренастый Стрелец уже распределял пополнение: пулемётчиков на северную и восточную стены, миномётные расчёты во внутренний двор, за каменные укрытия, откуда трубы могли работать по навесной траектории через стену. Остальных стрелков Долматов раскидал по огневым точкам, уплотняя оборону на тех участках, где ночью было жарче всего.

Маршал наблюдал за этой работой и думал о Платонове. Князь поверил. Двух коротких донесений оказалось достаточно, чтобы человек, контролировавший четыре княжества и строивший подземный Бастион, снял полсотни бойцов с гарнизона Посада и отправил их на помощь Ордену. Ни уточняющих вопросов, ни запроса подробностей, ни требования обосновать необходимость. Дитрих ценил такое качество в командирах. Платонов умел доверять людям на местах и принимать решения по неполным данным, что отличало настоящего полководца от штабного трусливого чиновника, привыкшего согласовывать каждый шаг с вышестоящей инстанцией в попытке прикрыть собственный зад.

Гарнизон вырос до семисот человек. Шестьсот рыцарей и сотня Стрельцов за каменными стенами, с пулемётами, миномётами и магической поддержкой. Серьёзная сила, способная удержать укреплённый монастырь хоть против тысячи Бездушных. Маршала беспокоило другое: хватит ли этого, если ночные атаки были лишь романтической прелюдией.

К девяти часам вернулись разведчики-аэроманты, отправленные на рассвете. Двое молодых рыцарей, опустошённых после получасового полёта, доложили одно и то же, перебивая друг друга: окрестный лес пуст. Птицы исчезли. Зверьё ушло. На протяжении пяти километров от монастыря на северо-восток они не заметили ни единого живого существа крупнее мыши. Ельник стоял неподвижный, мёртвый, и сверху напоминал чёрно-зелёный ковёр, расстеленный по мёрзлой земле.

Фон Ланцберг выслушал обоих, задал несколько вопросов о направлении ветра и видимости, отпустил аэромантов отдыхать и спустился во двор.

Здесь он отдал серию приказов, которые Вильгельм фон Брандт, Хенрик Зиглер, Йонас Гольшанский, Герхард фон Зиверт и Бронислав Стойкий приняли без единого возражения. Рыцарей поднять на стены в полном составе. Стрельцам занять огневые позиции. Поднести боеприпасы к каждой огневой точке с запасом для многочасового непрерывного боя. Кристаллы Эссенции раздать каждому рыцаря для восполнения резерва в бою. Воду во флягах разнести по стенам. Лазарет подготовить к приёму раненых. Маршал перечислял пункты ровным голосом, без спешки, и старшие офицеры слушали, кивая при каждом новом распоряжении.

Через четверть часа монастырь ожил. По двору сновали рыцари с ящиками патронов на плечах. Послушники таскали вёдра с водой из колодца и разносили фляги по стенам. Сержант Долматов лично проверял каждую огневую точку на северном участке, пересчитывая магазины и проверяя углы обстрела. Гольшанский занимался восточной стеной, расставляя рыцарей с учётом их стихий: пироманты и криоманты чередовались, чтобы обеспечить смену элементов при атаке на один участок. Грабарёв расставлял миномётные расчёты, вымеряя дистанции до ориентиров и вбивая колышки-маркеры в мёрзлую землю.

Потом наступила тишина.

Два часа, с девяти до одиннадцати, ничего не происходило. Рыцари ждали на стенах в полном облачении, опираясь на мечи и жезлы. Стрельцы сидели за амбразурами, положив автоматы на каменные выступы. Северный горизонт оставался неподвижным: чёрно-зелёная полоса ельника, серое небо, ни дуновения ветра. Тишина давила на уши плотным, почти физически ощутимым грузом. Ни птичьего крика, ни далёкого волчьего воя. Маршал помнил такую тишину. Она приходила перед Гоном, когда всё живое убегало прочь от надвигающейся волны смерти, и лес превращался в пусошь.

На северной стене кто-то из молодых послушников, рыжеволосый мальчишка лет семнадцати, повернулся к соседу-Стрельцу и негромко спросил:

— Может, ложная тревога? Уже два часа тихо.

Стрелец, матёрый мужик лет сорока с красным лицом и глубоким шрамом, пересекавшим левую бровь, не повернул головы. Он молча поднял руку и указал на лес. Послушник проследил за направлением его пальца, всмотрелся в ельник и замолчал. Ни единого звука. Ни одного движения в подлеске. Ветеран, видавший прошлый Гон, не нуждался в словах. Лес говорил за него, и говорил он о смерти.

Дитрих стоял на колокольне, прижав к глазам бинокль, и методично обшаривал северный горизонт, перемещая окуляры слева направо, от западной кромки леса к восточной. Секунды тянулись, минуты складывались в десятки, и ничего не менялось. Маршал опустил бинокль, потёр уставшие глаза, снова поднял.

Звук пришёл около одиннадцати.

Далёкий, на самом пределе слышимости. Треск. Протяжный и нарастающий, с каждой секундой. Ломались деревья. Не одно, не десяток. Сотни молодых стволов трещали и падали одновременно, будто невидимый плуг прокладывал борозду через ельник, выворачивая корни и ломая стволы. Звук шёл с северо-востока, с той стороны, откуда прибежали одиночные Стриги этой ночью, и растекался по горизонту, ширясь влево и вправо. Земля под ногами маршала мелко задрожала. Каменная кладка колокольни отозвалась вибрацией, передавшейся через подошвы сапог в колени и выше, в позвоночник.

Фон Ланцберг поднёс бинокль к глазам.

На северном горизонте, из-за верхушек ельника, выползала чёрная линия. Маршал сперва принял её за полосу тумана или низкую тучу, зацепившуюся за кроны деревьев. Через несколько секунд линия обрела объём, уплотнилась и начала расти, заполняя поле зрения слева направо. Деревья на переднем крае леса заваливались, будто срезанные. За ними открывалось то, что ломало их: бурая масса, состоявшая из тел. Трухляки. Десятки, сотни, переходящие в тысячи. Они валили из леса широким фронтом, растянувшись на километры, и линия их движения продолжала расти, загибаясь к востоку и западу, охватывая монастырь полукольцом.

Среди Трухляков, возвышаясь над бурой пехотой на полтора-два корпуса, двигались Стриги всех мастей: бывшие животные и бывшие люди. Хитиновые панцири поблёскивали в сером свете пасмурного утра. Дитрих начал считать их, отмечая каждую тварь движением пальца на камне парапета. На третьем десятке он сбился, потому что из леса продолжали выходить новые. На сорока перестал считать. Стриг было слишком много, они сливались с общей массой, и отличить одну от другой на такой дистанции было затруднительно.

Волна двигалась медленно, со скоростью пешего человека, подминая под себя подлесок и оставляя за собой полосу вывороченной земли с обломками стволов. До стен монастыря оставалось около двух с половиной километров. При такой скорости у гарнизона было полчаса, может, чуть меньше.

Маршал опустил бинокль. Руки не дрожали. Голос, когда он заговорил, прозвучал ровно и негромко, и эту фразу услышали только двое дозорных, стоявших рядом на площадке колокольни:

— Это не стая. Это Гон…

Затем фон Ланцберг набрал воздуха и крикнул вниз, во двор, перекрывая голосом гул вибрирующей земли:

— Боевая тревога!

Крик покатился по стенам, подхваченный десятками глоток. Фон Зиверт поднёс свисток к губам и дал три длинных сигнала. Рыцари, и без того стоявшие на позициях, развернулись к северу, готовясь сформировать магические барьеры. Стрельцы передёрнули затворы. Долматов проорал команду миномётным расчётам, и те зарядили первые мины в стволы.

Дитрих достал магофон и отбил короткий текст Платонову, не тратя ни одного лишнего слова: «Замечена крупная группа Бездушных, несколько тысяч. Направление — северо-восток. Готовлюсь к обороне. Прошу подкреплений».

Убрав магофон, маршал повернулся к колоколу, висевшему на перекладине над его головой. Бронзовый, покрытый патиной, с трещиной, змеившейся от края к середине, колокол молчал с тех пор, как монастырь был заброшен три века назад. Фон Ланцберг взялся за верёвку и ударил.

Звук получился хриплый и надтреснутый, с вибрирующим призвуком, от которого заныли зубы. Колокол звонил неровно, будто старик, откашливающийся после долгого молчания, и с каждым новым ударом голос его креп, наполняясь тяжёлой мощью. Эхо разлеталось по двору, по стенам, по окрестным полям, улетая навстречу чёрной волне, которая продолжала расти на горизонте.

Звук этот станет голосом монастыря на следующие сутки.

Князь Тюфякин узнал о тварях из Пограничья между первой и второй подачей блюд.

Первым сигналом стали беженцы. Около полудня к северным воротам Суздаля потянулись крестьяне. Шли пешком, бросив скарб, волоча за собой детей и гоня перед собой тощую скотину. Стражник у ворот остановил первую семью и выслушал сбивчивый рассказ: Тетерино больше нет. Твари пришли со стороны леса, проломили частокол деревни и хлынули внутрь. Кто не успел выскочить из дома в первые минуты, тот там и остался. Истории отличались деталями, суть оставалась одной. Деревушка опустошена, из двух сотен жителей добрались до дороги единицы. Три хутора к северо-западу тоже обезлюдели: тамошние жители успели уйти раньше, предупреждённые пастухом, заметившим тварей на дальнем поле, и теперь тянулись к городу вместе с остальными, бросив скотину и имущество, неся на руках малых детей и стариков, которые не могли идти сами.

Стражник выслушал всё это и доложил по цепочке. Через четверть часа начальник городской стражи, грузный мужик с обвисшими усами и хроническим одышливым кашлем, стоял перед князем и пересказывал услышанное.

Яков Никонорович Тюфякин обедал. Серебряная ложка остановилась на полпути ко рту, и суп капнул на скатерть. Одутловатое лицо с водянистыми глазами побледнело, пухлые пальцы задрожали, и князь Суздальский отодвинул тарелку так осторожно, словно боялся, что от резкого движения стол развалится.

— Сколько их? — спросил он, промокнув губы салфеткой.

— Крестьяне не знают, Ваша Светлость, — развёл руками начальник стражи. — Говорят, лес гудит по всему горизонту. Зверьё уходит. Птиц нет уже с ночи.

Тюфякин привык к мелким стаям Бездушных, забредавшим из Пограничья раз в месяц. Десяток Трухляков, изредка Стрига-одиночка, отбившаяся от стаи. Местные силы самообороны справлялись с подобным, хотя и не всегда без потерь. Рота Стрельцов, две сотни солдат с устаревшими винтовками и горстка магов-Подмастерьев составляли весь гарнизон Суздаля, и до сегодняшнего дня князь считал эти силы достаточными.

В прошлый Гон Суздалю крупно повезло: Кощей выбрал своей целью Угрюм, а значительная масса Бездушных ушла к Сергиеву Посаду. Город отделался мелкими стычками на окраинах, и Тюфякин, получив подтверждение собственной удачливости, не стал тратиться на укрепление обороны. Деньги вместо стен и оружия пошли на ремонт дворцовой оранжереи, новый обеденный сервиз из Праги, рубиновые серьги для жены и содержание челяди, численность которой превышала гарнизон.

Князь приказал закрыть северные ворота и выслать конный разъезд для разведки. Дюжина бойцов ушла по северной дороге около часа дня.

К трём часам вернулись четверо. Лошади были мокрые, с хлопьями пены на удилах. Старший разъезда, сержант с рассечённым лбом, доложил, едва переведя дыхание: на расстоянии десяти километров от города разъезд столкнулся с потоком Трухляков, двигавшимся через поле широкой рваной полосой. Тварей были сотни. Командир попытался обойти их по фланговой дороге, чтобы оценить численность. Из перелеска вышли Стриги, и дюжина человек на уставших лошадях превратилась в четвёрку за считаные минуты.

Тюфякин выслушал доклад у окна кабинета. Руки он держал за спиной, сцепив пальцы, и суставы побелели от напряжения. Княгиня, худощавая женщина с поджатыми губами и взглядом, который безошибочно находил в комнате самое слабое звено, стояла рядом. Она переводила глаза с мужа на начальника стражи и обратно, и по тому, как подрагивала складка у её рта, Тюфякин понимал, что жена уже приняла решение, которое он ещё не сформулировал.

— Запри все ворота, — распорядилась княгиня, не дожидаясь мужа. — Всех стражников на стены. Ремесленников с оружием записать в ополчение. Окрестных жителей впустить, если успеют добраться до темноты.

Тюфякин кивнул, подтверждая сказанное.

Уже через несколько часов масштаб беды обозначился вполне конкретно. Бездушные шли широким фронтом с северо-востока. Основная масса двигалась мимо Суздаля, к Гаврилову Посаду, однако фланг волны захлестнул суздальские земли, и отделившиеся группы тварей сворачивали к ближайшим очагам жизни, как вода, затекающая в низины. Для владений князя Платонов это, вероятно, была тяжёлая, но посильная задача. Для Суздаля с его мизерными силами и стенами, которые давно не ремонтировались, это был приговор.

Вскоре внутри Суздаля скопилось больше трёхсот беженцев. Княгиня распоряжалась размещением: торговые ряды, постоялые дворы, подвалы Приказов. Её сухой командный голос звучал на площади у ворот, перекрывая детский плач и бессвязные причитания женщин, потерявших родных. Сухопарая дама с недовольным лицом двигалась от группы к группе, раздавая указания стражникам и горожанам, согнанным на помощь, и справлялась с хаосом эффективнее, чем муж справился бы с парадным ужином.

Закончив с этим, княгиня нашла мужа в кабинете. Тюфякин сидел за столом, уставившись на карту княжества, висевшую на стене напротив, и сжимал пальцы в кулаки, пытаясь унять мелкую дрожь в руках. Дрожь не унималась. Красные отметки, нанесённые начальником стражи жирным грифелем по местам нападений, расплывались перед глазами.

Супруга вошла, не постучав, прикрыла за собой дверь и остановилась перед столом, скрестив руки на груди. От неё пахло дымом и чужим потом. Лицо её оставалось, как обычно, жёстким, и Тюфякин поймал себя на знакомом ощущении: рядом с ней он всегда чувствовал себя не выучившим урок учеником, которого вызвали к доске.

— Яков, — произнесла княгиня ровным тоном, которого за двадцать пять лет брака он научился бояться больше крика, — время уходит.

— Я думаю, — буркнул Тюфякин, и собственный голос показался ему жалким.

— Думать будешь потом. Сейчас надо действовать. Бери магофон и пиши. Голицыну в Москву. Коврову в Ковров. Дулову в Иваново-Вознесенск. И Платонову напиши. Обязательно напиши!

Княгиня загибала пальцы при каждом имени, и каждый загнутый палец звучал как пощёчина. Тюфякин потянулся к магофону, лежавшему на краю стола, и замер, услышав последнее имя.

— Платонову, — повторил он. — Ты понимаешь, что это значит? Помнишь, что он мне сказал в прошлый раз?..

— Это значит, что мы доживём до утра, — отрезала жена, глядя на него в упор. — Пиши, я сказала!

Суздальский князь опустил глаза первым. Достал магофон и начал набирать сообщения.

Четвёртое сообщение Тюфякин набирал дольше остальных. Пальцы попадали не на те клавиши, текст получался сбивчивым и путаным: «Бездушные атакуют суздальские деревни… Деревни уничтожены… гарнизон не способен противостоять… прошу помощи немедленно…» Суздальский князь перечитал написанное, поморщился от собственного тона и переписывать не стал. Гордость, которая когда-то не позволила ему принять предложение Прохора, сейчас казалась глупостью, равнозначной тому пражскому сервизу, купленному вместо десятка винтовок.

Отправив сообщения, Тюфякин откинулся в кресле и уставился на карту княжества, висевшую на стене напротив. Маленький клочок земли, зажатый между территориями Платонова почти со всех сторон. Восемь месяцев назад, на свадьбе владимирского князя, Прохор мягко предложил Якову присоединение Суздаля к его землям на добровольных началах. Обещал сохранить положение, комфорт, титул. Тюфякин тогда не отказал, но и не согласился. Замер, как кролик перед удавом. Надеялся, что ситуация разрешится как-нибудь сама.

Сейчас, глядя в пустоту, князь Суздальский думал о том, что за целый год не отремонтировал ни одной каменной секции стены, не нанял ни одного Стрельца, не закупил ни одного современного пулемёта. Удача, спасшая его в прошлый Гон, была дана ему как шанс. Он потратил этот шанс впустую.