Император Пограничья 22

Глава 17

Суворин почувствовал, как кровь отхлынула от лица. Галстук болтался на ослабленном узле, верхняя пуговица рубашки была расстёгнута. Медиамагнат машинально провёл ладонью по усам, примяв их нервным жестом. Мысли заметались, перескакивая с одного вопроса на другой.

Как он прошёл мимо охраны? Давно ли сидит? Знает ли о том, что произошло в студии? Разумеется, знает. Он это организовал. Предательница Сорокина, документы, прямой эфир — вся цепочка замкнулась на человеке, сидевшем сейчас в его кресле.

Властелин эфира расправил плечи и усилием воли вернул на лицо привычную полуулыбку. Десятки лет в мире, где слово стоит дороже клинка, научили его одному: пока ты говоришь, ты контролируешь ситуацию. Замолчал — проиграл.

— Ваша Светлость, — Суворин шагнул вперёд, машинально одёрнув пиджак. — Помните мне, вы обещали, что мы доиграем партию. Признаться, я не ожидал, что вы выберете такой дебют. Проникновение в чужой дом обычно считается дурным тоном, хотя для шахматиста вашего уровня, полагаю, это всего лишь нестандартный…

— Садитесь, — сухо перебил Платонов.

Одно слово, произнесённое так, что хозяин телестудии почувствовал его позвоночником. Ноги послушались раньше, чем голова успела обдумать возражение, и медиамагнат опустился на диван напротив, ненавидя себя за эту покорность. Он скрестил руки на груди, стараясь унять мелкую дрожь в пальцах.

— Вы знали о Гоне, — произнёс собеседник, глядя ему прямо в глаза. — Знали до того, как он случился. Готовили информационное сопровождение за несколько дней до атаки. Сценарий репортажа исписан вашими правками на полях. Всё это было бы не столь важно, но пострадали мои люди, Александр Сергеевич. Мои люди погибли! И не только мои… Опустошённые деревни, разрушенные хутора, десятки мёртвых крестьян. Я пришёл не для того, чтобы играть в шахматы.

Суворин открыл рот, собираясь увести беседу в сторону, но сразу понял, что это не сработает. Привычные инструменты, ирония и двусмысленность, застряли в горле. В глазах Платонова не было ни злости, ни раздражения. В них была рабочая сосредоточенность хирурга, решающего, где сделать первый надрез. И, как известно, хорошо зафиксированный пациент, в анестезии не нуждается.

— У вас простой выбор, — продолжил князь. — Вы идёте в студию и даёте показания в прямом эфире. Называете заказчика, раскрываете цепочку, сдаёте Потёмкина с потрохами. Или я добьюсь того же результата способом, после которого вы не забудете этот вечер никогда.

Платонов помолчал. В тишине Суворин услышал, как за панорамными окнами гудит ночной Смоленск, равнодушный к тому, что происходило на двадцатом этаже.

Князь мрачно улыбнулся.

— Только дайте мне повод, Александр Сергеевич. Прошу.

Владелец СМИ не дышал. Мозг его перебирал варианты с лихорадочной скоростью. Он вспомнил их первую встречу: тот же пентхаус, тот же столик, шахматная доска между бокалами коллекционного вина. Тогда напротив него сидел молодой воевода из захолустья, зарвавшийся самоуверенный мальчишка, которого следовало приручить или сломать. В тот вечер Платонов обыденным тоном перечислил своих мёртвых врагов, и Суворин расценил это как блеф, юношескую браваду человека, не понимающего масштабов большой игры.

Самая большая ошибка в его карьере.

Решение созрело за долю секунды. Живым его отсюда выпустят только на условиях Платонова. Переговоры невозможны: князь пришёл не договариваться, а диктовать. Бежать некуда — от Архимагистра не сбежишь в замкнутом пространстве. Оставался бой, единственный шанс, пусть и призрачный. Застать врасплох, ударить первым, закончить быстро. К тому же в тайнике за декоративной панелью у книжного шкафа лежала заготовка, о которой Платонов знать не мог.

Александр расслабил плечи, позволив улыбке расползтись по губам, и заговорил нарочито неторопливо:

— Знаете, Ваша Светлость, я всегда восхищался вашей прямотой. В нашем мире это редкое качество. Возможно, мы сумеем найти…

Удар пришёл посреди фразы. Суворин оборвал слово на полуслоге и вложил значительную часть резерва в первое заклинание, активируя декоративные панели в стенах пентхауса. То, что для гостей выглядело изысканным элементом интерьера — рифлёные вставки из матового стекла с песком внутри, — являлось замаскированным арсеналом. Килограммы мелкозернистого кварца хранились в полостях стен, готовые к использованию в любой момент. Медиамагнат готовился к возможному бою на своей территории задолго до этого вечера.

Стены лопнули в трёх местах одновременно. Потоки песка вырвались наружу, закручиваясь в плотные вращающиеся жгуты с абразивной поверхностью, способной сточить кожу до кости за секунду контакта. Два жгута устремились к корпусу Платонова слева и справа, третий нацелился в лицо, чтобы ослепить и забить дыхательные пути.

На любого другого этом приём мог бы сработать.

Я ждал атаки с того момента, как услышал шаги Суворина в коридоре. Загнанная в угол крыса наиболее опасна, и медиамагнат был именно такой крысой: умной, отчаянной и чертовски кусачей.

Я вытянул раскрытую ладонь навстречу летящим жгутам, и на пальцах проступили древние руны, светящиеся сквозь кожу. Без единого слова и лишних жестов я нащупал тончайшую нить, связывавшую противника с его заклинанием, — пульсирующую связь между магом и творением. Структура чар раскрылась перед внутренним зрением: переплетение потоков, узлы силы, ключевые точки. Одним ментальным усилием я перехватил контроль. С Архимагистром чужой стихии пришлось бы повозиться, но напротив меня стоял Магистр, и кварц, пусть и измельчённый до состояния пыли, оставался камнем. А камень — это моя стихия. То, из чего я в прошлой жизни возводил стены крепостей и создавал убийственные заклинания. Для Суворина песчаные жгуты оставались вершиной мастерства. Для меня они являлись тем же, чем деревянный меч в руках оруженосца — для закалённого воина. Именно поэтому чужое заклинание подчинилось мне охотнее, чем выдрессированная собака, учуявшая настоящего хозяина.

Два жгута замерли в воздухе, потеряв направляющий импульс, и рассыпались безвольным дождём на пол, усыпав ковёр и обломки журнального столика мелким серо-белым песком. Третий я уплотнил, сжимая кварцевые зёрна до каменной твёрдости, и швырнул обратно, превращая в облако шрапнели.

Враг среагировал быстро. Плотная вращающаяся стена из кварцевой пыли выросла перед ним за долю секунды, гася кинетическую энергию осколков. Шрапнель увязла в песчаном щите, не пробив его. Медиамагнат знал своё дело. Будучи Магистром третьей ступени он стоял лишь в шаге от звания Архимагистра, но сделать этот шаг так и не решился. Я чувствовал червоточину внутри его личности так же чётко, как мог учуять приторный аромат его средства для ухода за усами. Для своего ранга он был силён, а в собственном логове, среди скрытых запасов кварца, опаснее вдвойне.

Осознав, что прямой контроль над песком проигран, Суворин сменил тактику за считанные мгновения. Вместо того чтобы удерживать массу, он распылил весь оставшийся кварц в мельчайшую пыль, заполняя помещение. Разумный ход: не пытайся контролировать то, что контролирует противник, — создай среду, в которой ориентируешься лучше него.

Песчаная буря обрушилась на пентхаус. Видимость рухнула до нуля. Кварцевая взвесь мгновенно забила воздух, превратив комнату в камеру для пескоструйной обработки. Умное стекло панорамных окон затрещало и лопнуло, не выдержав давления, и осколки полетели наружу, в ночной Смоленск, а следом за ними из пустых проёмов двадцатого этажа хлынула кварцевая пыль, обрушиваясь на город серым водопадом. Здание ощутимо вздрогнуло под ногами. Иллюзорные проекции новостных лент погасли. Кристаллы климат-контроля взорвались один за другим мелкими вспышками, разбрасывая осколки по гудящему от песка воздуху. Кожаная мебель моментально оказалась вспорота, а её обивка расползлась лохмотьями.

Я оценил ход. Грамотно. Псаммомант чувствует каждую песчинку в пространстве и видит сквозь бурю так же легко, как рыба видит в воде. Для него кварцевая взвесь была не помехой, а привычной средой обитания. Я же, лишившись обзора, должен был полагаться только на магическое восприятие.

Бороться с бурей я не стал. Вместо этого активировал Живую броню, вложив двести капель магической энергии. Трансформация началась с кончиков пальцев: титан проступил из пор серебристой волной, поднимаясь по ладоням к предплечьям, перетекая на грудь и спину, запечатывая шею и лицо. За секунду тело покрылось адаптивной металлической плёнкой, зеркальной и гладкой. Кварцевые зёрна забарабанили по ней, высекая крошечные искры, и в отражении брони на мгновение мелькнула ревущая буря — серо-белая мгла, расчерченная оранжевыми вспышками от лопающихся кристаллов. Я задержал дыхание — внутри металлического кокона воздуха хватало на несколько минут.

Контратака последовала немедленно. Шахматные фигуры на разбитом столике были металлическими: литой бронзовый набор, тяжёлый, с острыми гранями. Суворин держал дорогой комплект. Шесть фигур, уцелевших при разрушении стола, взлетели с пола и разогнались до скорости пуль, рассекая воздух с характерным тонким визгом. Каждый атом металла в них слушался меня, и я вёл их через кварцевую взвесь, чувствуя цель магическим восприятием: горячее пятно ауры противника пульсировало в семи метрах правее, за вращающимся щитом.

Две фигуры он отклонил потоком песка, и они врезались в стену за его спиной, уйдя в кирпичную кладку по самое основание, как стрелы в вату. Третья, бронзовый конь с заострённым основанием, ударила в правое плечо и прошла навылет через дельтовидную мышцу, оставив на выходе рваную дыру размером с пятак. Александр дёрнулся, хватаясь за плечо. Кровь хлынула по руке, заливая рукав пиджака и капая на засыпанный кварцевой пылью пол.

Раненый медиамагнат пошёл ва-банк. Весь кварц в помещении разом дрогнул, стягиваясь к единому центру над моей головой. Тонны спрессованного песка формировались в монолитный блок, плотный, как бетонная плита, нацеленный раздавить меня одним ударом. Заклинание пожрало остатки резерва Суворина: ход отчаяния, после которого второй попытки не будет.

Одновременно я ощутил движение за спиной. Тонкая струйка песка, почти неразличимая в общем хаосе бури, тащила что-то из-за декоративной панели у книжного шкафа. В магическом восприятии предмет выглядел провалом — мёртвым пятном, в котором не было ни искры энергии. Свёрток ткани, внутри которого лежало нечто, тщательно изолированное от прямого контакта с магией. Обёртка для того, чтобы песок мог нести содержимое, не развеяв собственное заклинание при касании. Аркалий… Других причин так бережно нести завёрнутый в тряпку предмет посреди боя не существовало.

Струйка подобралась на расстояние вытянутой руки от моей спины, и мёртвое пятно в магическом восприятии подрагивало, готовое сомкнуться на шее или запястье. Замысел был прозрачен: монолит сверху отвлекает, а антимагический металл тихо подбирается сзади и ложится на кожу, гася мой дар.

Я поднял руку, принимая удар монолита на защитный барьер из чистой энергии. Другой рукой потянулся к заклинанию, нащупывая нить чужого контроля. Суворин вложил в эту конструкцию остатки резерва, и связь между ним и кварцевой глыбой была тугой, отчаянной.

Параллельно короткий импульс воли рассёк песчаную струйку за моей спиной, и свёрток ударился о паркет, отскочив вбок. Ткань размоталась, и на полу, по правую руку от меня, блеснула цепочка характерного нефритового цвета. Совершенно безвредная.

— Ловкий ход, Александр Сергеевич, — мой голос, пропущенный через металлическую броню, прозвучал гулким нечеловеческим рокотом, — но недостаточно ловкий.

Три секунды наши воли тянули каменный блок в разные стороны, и пространство между нами искрило от магического напряжения. Металлические обломки мебели дрожали и подпрыгивали на полу, остатки кристаллов на покорёженных стеллажах лопались один за другим, а воздух гудел низкой вибрацией, от которой закладывало уши. На четвёртой секунде нить лопнула — родная стихия и разница рангов решили исход. Монолит затрещал, кварцевые зёрна потеряли связность и расползлись безвольной кашей. Он окончательно рассыпался.

В тот же миг ударная волна прокатилась по пентхаусу, вышибая остатки стёкол на соседних этажах. Пол проломился в двух местах, обнажив арматуру и бетон перекрытий. Трещина пробежала по потолку от стены до стены, и целая секция обшивки рухнула наружу, в пустой оконный проём, открыв вид на ночной Смоленск с высоты двадцатого этажа. Суворина снесло сквозь гипсокартонную перегородку в соседнее помещение. Он ударился спиной о кирпичную кладку несущей стены и сполз на пол, среди обломков и облаков гипсовой пыли.

Наступила тишина. Внезапная звенящая и оглушительная тишина после рёва бури. Кварцевая пыль оседала на руины пентхауса, покрывая всё серо-белым налётом. Единственными звуками оставались посвистывание ветра в пустых оконных проёмах и далёкий вой сирен где-то внизу, на улицах Бастиона.

Пентхаус больше не существовал. Роскошное жилище превратилось в руины с торчащей арматурой, голыми кирпичными стенами, дырами в полу, сквозь которые просматривался этаж ниже, и грудами обломков, присыпанных песком. Хромированная сталь стеллажей покорёжилась, а от шахматной доски осталась лишь расщеплённая деревянная рамка.

Суворин поднялся на дрожащих ногах, прижимая ладонь к ране на плече. Тёмное пятно расползалось по ткани пиджака, который ещё полчаса назад сидел безупречно. Резерв медиамагната был почти пуст — я ощущал его ауру: тусклую и мерцающую, как огонёк дрожащей свечи.

— Послушайте, Прохор Игнатьевич, — начал он хриплым, сорванным голосом, — у меня есть информация, которая вам нужна. Документы, записи, имена. Я могу передать всё в закрытом формате, без публичного…

Я развеял Живую броню. Титановый слой втянулся обратно, обнажив обычную кожу, не тронутую песком. Следом активировал Металлическую чуму.

Заклинание, которое я ни разу не использовал с тех пор, как получил ранг Архимагистра. Знал о нём, чувствовал его внутри своего арсенала, как чувствуешь новый клинок в ножнах, ещё не обагрённый кровью. Не было повода. Ни Щербатов, ни Шереметьев, ни Конрад фон Штауфен не вызвали во мне желания применить именно это.

Оно ждало своего часа — слишком жестокое для честного поединка, слишком личное для поля боя. Я берёг его, сам того не осознавая. Для особого случая. Для врага, который заслужит не просто поражения, а урока.

Глядя на врага, уже открывавшего рот для очередной попытки торга, я подумал о Молчанове. О крестьянах, чьи тела сожгли, чтобы они не поднялись. О погибших рыцарях и Стрельцах. Хладнокровный расчёт уступал место чему-то более древнему и честному — желанию причинить боль тому, кто заслужил её сполна. Злость поднялась откуда-то из-под рёбер, горячая и тяжёлая, и впервые за долгое время я не стал её сдерживать.

— Знаете, что отличает войну от политики? — произнёс я, глядя на него сверху вниз. — На войне последствия решений видны сразу. Отдал приказ — люди умерли. Всё честно. А вы, Александр Сергеевич, привыкли, что последствия вас не касаются. Вы привыкли потворствовать тем, кто убивает. Утверждать сценарии, ставить подписи на полях, готовить информационное прикрытие… И убеждать себя, что их крови нет на ваших руках. Так вот пришло время познакомиться с последствиями лично.

Запонки Суворина, рубиновые, в золотой оправе, дрогнули первыми. Металл вздулся, выпуская тонкие колючие нити, которые проросли сквозь ткань манжет и впились в кожу запястий. Крестик на шее ожил следующим: серебряная цепочка дёрнулась, сжимаясь, и от каждого звена потянулись шипастые побеги, царапая шею. Зажим для галстука раздулся, выстреливая усиками сквозь ткань рубашки, а булавка на воротнике раскрылась веером колючек, впившихся в ключицы.

Александр дёрнул руками, пытаясь сорвать аксессуары. Нити уже вросли. Металл полз всё дальше и дальше, разрастаясь шипастой коростой. Ремень с металлической пряжкой ожил последним — пряжка раздулась, выпуская корни в ткань брюк и кожу живота.

Противник закричал. Звук был тонкий и сдавленный, совсем не похожий на голос человека, который привык командовать десятками техников в аппаратной. Он попытался создать песчаный кокон, отсечь поражённые участки, но кварц не шевельнулся: моя воля держала заклинание мёртвой хваткой.

Я шагнул к нему и процедил негромко:

— Не буду зачитывать вам список погибших. Вы всё равно не запомните их имён. Для вас они никогда не были людьми, правда? Просто статистика, фон для репортажа. Сожжённые деревни выглядят эффектнее на экране, чем целые. Вот только посреди этой статистики оказались мои люди. Мои, Александр Сергеевич, а ещё там были дети…

Металл продолжал расти. Колючие нити оплетали рёбра, подбираясь к сердцу. Каждая секунда добавляла новые побеги, жадно стремившиеся поглотить больше плоти. Противник рухнул на колени. Шипы впивались при каждом вдохе, превращая дыхание в пытку.

— Мне очень хочется сделать из вас пример, — продолжил я, остановившись в двух шагах от скорчившейся фигуры. — Показать всем остальным, что бывает с теми, кто решает тронуть моих людей. Ваш единственный шанс остаться в живых — оказаться полезнее живым, чем мёртвым.

Суворин захрипел. Из прокушенной губы текла кровь, смешиваясь с кварцевой пылью на подбородке. Глаза медиамагната, ещё недавно холодные и расчётливые, отразили осознание, что словами из этого не выкрутиться.

— Г-готов… — выдавил он. — Готов сотрудничать. Закрытый формат… документы… анонимный свидетель…

— Нет, — я качнул головой. — Прямой эфир. Ваше лицо в кадре. Полная явка с повинной. Назовёте Потёмкина, прямо и без обиняков. Расскажете обо всех его грязных делах, о Гоне и обо всех редакционных планах, утверждённых заранее. Каждую деталь, которую знаете.

— Это смертный приговор! — прохрипел Суворин. — Потёмкин меня…

— Потёмкин скоро будет занят собственными проблемами. А вот вы, Александр Сергеевич, беспокойтесь о себе.

Чума пульсировала, готовая продолжить при малейшем усилии воли. Нити подрагивали, прижимаясь к коже, как живые лозы, чующие тепло. Суворин закрыл глаза. Несколько секунд он дышал рвано, со свистом, сквозь стиснутые от боли зубы. Потом посмотрел на меня снизу вверх, и в его взгляде я увидел точный момент, когда медиамагнат, построивший карьеру на чужих тайнах и закулисных манипуляциях, понял, что проиграл окончательно.

— Сделаю, — выдохнул он. — Всё сделаю.

Я активировал Императорскую волю. Сила хлынула через голосовые связки, сплетаясь с магией.

— Произнеси клятву, — сказал я, и каждое слово упало в тишину разрушенного пентхауса тяжело, как молот на наковальню . — Клянись служить мне верно и честно. Не злоумышлять против меня, моего рода и моих людей. Выполнять мои приказы.

Суворин вздрогнул всем телом. Остатки сопротивления, жалкие, истончённые болью и пустым резервом, мелькнули в его глазах и погасли. Губы задвигались.

Магическая энергия клятвы замкнулась контуром, связав произнесённые слова с волей говорящего. Невидимая нить натянулась между нами — тонкая, прочная, нерушимая.

Я развеял заклинание. Металл замер, а затем начал медленно втягиваться. Шипастые побеги отступали, оставляя на коже кровоточащие отметины, десятки мелких ран от запястий до рёбер. Запонки снова стали запонками, пряжка — пряжкой, крестик — крестиком. Суворин обмяк на полу, хватая ртом воздух. Из-под разорванной рубашки проступали красные точки и полосы, густо усеявшие бледную кожу.

Я наклонился и подобрал с пола шахматную фигуру. Чёрный король, единственный уцелевший из разбитого комплекта. Повертел в пальцах и убрал во внутренний карман пиджака.

Через Воинскую связь я ощутил характерный импульс: группа захвата внизу, на этажах телебашни, завершила операцию. Здание «Содружества-24» было под контролем моих людей.

Взяв Суворина за ворот разодранной рубашки, я поднял его на ноги. Медиамагнат покачнулся, едва удержав равновесие. Лицо его было серым от боли и пыли, щегольские усы торчали в разные стороны, как щётка для обуви, а глаза опустели, как бывает у человека, подписавшего безоговорочную капитуляцию.

— Пора в эфир, Александр Сергеевич, — сказал я и пинком отправил его к выходу. — Вас ждут софиты.

Федот Бабурин проверил затвор автомата и посмотрел на часы. Тринадцать минут до начала операции.

Двенадцать гвардейцев занимали позиции вокруг башни «Содружества-24». Три тройки и командирская пара. Каждый боец знал свою задачу, маршрут движения и точку входа, заученные наизусть по планам здания, которые Коршунов добыл ещё год назад. Первая тройка Дементия шла через служебный вход, вторая тройка Макара — через подземный паркинг, третья тройка Катерины — через пожарную лестницу на крыше. Сам Федот с Журавлёвым входил через главный вестибюль, где с утра дежурили двое людей князя, внедрённых в охрану башни.

Вскоре Федот ощутил знакомую тёплую волну, поднимающуюся от груди к горлу. Князь был где-то рядом, в этом здании, на верхних этажах, и его воля расходилась от него, накрывая каждого, кто носил его знак и приносил ему клятву. Усталость отступила, руки перестали дрожать, а сомнения ушли, словно туман под утренним солнцем. Рядом Журавлёв тоже расправил плечи и перехватил автомат жёстче, увереннее. Гвардейцы между собой называли это «светом князя». Рядом с Платоновым ты чувствовал себя так, словно бой уже выигран и осталось лишь довести дело до конца.

Федот опустил кулак. Пошли.

Операция заняла девять минут. Внедрённые агенты открыли вестибюль, Журавлёв бесшумно нейтрализовал настоящего охранника у лифтов. На втором этаже командирская пара и тройка Дементия взяли пост внутренней охраны за двенадцать секунд: четверо дежурных легли на пол со стянутыми руками, не успев поднять тревогу. По камерам Федот определил оставшиеся посты и распределил группы. Единственного мага среди охраны на пятнадцатом этаже вырубила Раиса Лихачёва, просочившись под дверь тенью и ударив по основанию черепа прежде, чем тот успел шевельнуть пальцем. Два десятка техников сдались без сопротивления, стоило тройке Макара ворваться следом.

Продюсер Завьялова, белая как мел, указала, где заперта Сорокина. Техники по приказу Федота запустили ретрансляторы и восстановили вещание. Ни единого выстрела, ни одной капли крови.

Коридор тянулся перед Сувориным бесконечной кишкой. Медиамагнат шёл, придерживаясь за стену здоровой рукой, и каждый шаг отдавался пульсирующей болью в израненном теле. Правое плечо, пробитое насквозь, горело огнём, а десятки мелких ран от шипов саднили под разодранной рубашкой, пропитавшейся кровью. За ним шагал Платонов, спокойный и молчаливый, как конвоир, ведущий осуждённого к месту казни.

У двери в аппаратную стояли двое. Суворин узнал их раньше, чем они повернулись: рыжеватый с бычьей шеей и второй, помоложе, с незапоминающимся лицом. Те самые охранники, которых он видел десять минут назад, когда вылетал из аппаратной после эфира Сорокиной. Они стояли в коридоре и слушали его приказы с непроницаемыми лицами. Теперь Суворин понимал, почему. Они работали не на него. Они были людьми Платонова, и к моменту, когда Сорокина открыла рот в прямом эфире, телестудия уже была под контролем. Медиамагнат выстраивал свои комбинации, как шахматист, просчитывающий ходы на несколько партий вперёд. Платонов же просто перевернул всю доску.

Двери аппаратной распахнулись. Внутри всё изменилось. Вместо привычного рабочего полумрака помещение было залито ровным светом. Техники сидели за пультами, кто-то подчёркнуто старательно смотрел в экраны, кто-то прятал взгляд. Мнемокристаллические панели гудели, ретрансляторы работали, двенадцать вспомогательных проекционных сфер мягко мерцали по периметру, а главная сфера над центральным пультом уже транслировала стандартную заставку «Содружества-24». Вооружённые люди в тактическом снаряжении стояли у входов, контролируя каждый угол помещения. Завьялова сидела в углу, сжавшись в комок.

Суворина провели в студию «Делового часа», которая была ему знакома до последнего блика на полированной поверхности стола ведущей. Годами он наблюдал этот зал с другой стороны: из аппаратной, из режиссёрского кресла, из-за спины оператора. Управлял камерами, подбирал ракурсы, выстраивал свет так, чтобы гость выглядел нужным образом. Мягкий и доверительный ракурс для друзей, жёсткий нижний для тех, кого требовалось унизить. Он знал каждый приём, каждую уловку, каждый трюк монтажа и расположения камер. Сейчас эти знания были бесполезны, потому что Александр Сергеевич сидел не за камерой, а перед ней. В кресле, куда он привык сажать жертв.

Записывающий кристалл мигнул, фиксируя фокус на его лице. Суворин знал, как работает этот кристалл, потому что сам утверждал его закупку три года назад: новейшая модель от Шанхайских артефакторов, способная передавать мельчайшие детали мимики. Каждая капля пота на его лбу, каждая морщина страха будет видна десяткам миллионов зрителей по всему Содружеству.

Медиамагнат запел, как соловей.

Я стоял за камерой и слушал, как Суворин уничтожает всё, что строил десятилетиями.

Голос медиамагната, обычно вкрадчивый и расчётливый, звучал надломленно, но чётко. Магическая клятва не оставляла возможности для лжи, увёрток или недомолвок. Суворин называл имена, даты, суммы. Структура информационной кампании против меня: кто заказывал статьи, кто платил журналистам, кто редактировал сценарии. Цепочка приказов, ведущая к Потёмкину: как князь Смоленский через посредников координировал медийные удары, синхронизируя их с операцией по организации Гона. Даты звонков, номера счетов, имена посредников. Всё, что медиамагнат хранил в голове за годы работы на Потёмкина, лилось из него потоком, останавливаясь лишь на секунды, чтобы сглотнуть или промокнуть лоб рукавом изодранной рубашки.

Параллельно на вспомогательных экранах шли документы: файлы Гильдии Целителей о незаконных экспериментах на полигоне «Чёрная Верста», внутренний редакционный план «Вечернего колокола» с темой, поставленной за неделю до Гона, график подготовки спецрепортажа с подписью самого Суворина. Этот архив подготовили заранее и передали техникам вместе с инструкциями, что и когда выводить на экран.

Следом за Сувориным перед камерой появились журналисты, побывавшие в пресс-туре. Сама Марина Сорокина, которой, наконец, дали договорить до конца. Затем Стрешнев, бледный и осунувшийся, рассказал, как получил готовый текст от редакции за несколько дней до Гона. Молодая журналистка, запинаясь и глотая слёзы, описала то, что видела в Тетерино. Пожилой журналист говорил сухо, по-военному, перечисляя факты: деревни, хутора, монастырь, тушу Кощея с артефактом. Каждое свидетельство ложилось поверх показаний Суворина, как кирпич поверх кирпича, выстраивая стену обвинений, которую не разрушит ни один самый юркий адвокат.

Я выждал, пока последний свидетель договорит, и вошёл в кадр. В кресло я не сел. Остановился перед камерой, глядя прямо в записывающий кристалл.

— Добрый вечер, — сказал я. — Меня зовут Прохор Платонов. Вы только что выслушали показания Александра Суворина и свидетельства журналистов, которые своими глазами видели последствия Гона, спровоцированного против моих владений в Гавриловом Посаде. Документы, подтверждающие каждое слово, доступны вам в Эфирнете.

Я помолчал на секунду, собирая мысли. Тысячи маговизоров были настроены на эту частоту. Заставка «технические неполадки» держалась достаточно долго, чтобы привлечь внимание, а возобновление вещания с показаниями Суворина гарантировало, что переключаться не станет никто.

— Я обращаюсь ко всему Содружеству. Князь Илларион Потёмкин спровоцировал Гон Бездушных на Гаврилов Посад, — продолжил я. — Тысячи тварей были направлены на город, который я строю и защищаю. Деревни уничтожены. Люди погибли. Среди них мои воины, которые сутки удерживали укрепления, пока волна Бездушных захлёбывалась у их ног. Всё это время канал «Содружество-24» готовил репортаж, который должен был закрепить эффект от нападения. Информационное прикрытие для массового убийства.

Я обвёл взглядом студию и вернулся к камере.

— Бастионы привыкли считать себя гарантами порядка в Содружестве. Столпами, на которых держится мир. Если они претендуют на эту роль, пришло время взять на себя ответственность за бешеного пса, который дерёт стадо, доверенное их охране. Я лично доставлю Потёмкина на суд князей. Живым или мёртвым — зависит от него.

Голос мой оставался ровным, и я сознательно держал эту ровность, потому что крик и надрыв оставляю тем, кто слаб. Сильные говорят тихо.

— Судьбу Потёмкина разделят все, кто замарался в этой операции. Каждый, кто знал и молчал. Каждый, кто помогал и прикрывал. Я найду всех. Никто не имеет права безнаказанно убивать моих людей.

Организация искусственного Гона с использованием Бездушных против мирного населения — преступление, от которого не отвертится даже князь Смоленский. Бастионы не смогут закрыть на это глаза, если хотят сохранить хотя бы видимость порядка, который так любят декларировать. Потёмкин получил публичное обвинение перед лицом всего Содружества, и теперь у меня было то, чего не было ещё вчера: легитимное основание для его ареста. Князья либо поддержат, либо промолчат, но вмешиваться на стороне Потёмкина не рискнёт никто.

Я достал из внутреннего кармана пиджака шахматную фигуру. Чёрный король, подобранный с пола разрушенного пентхауса. Единственный уцелевший из дорогого бронзового комплекта Суворина. Поставил его на стол перед камерой, в центр кадра, и отступил на шаг.

После чего развернулся и вышел из кадра, не оглядываясь.