Император Пограничья 22

Глава 5

Грузовой вертолёт шёл над лесами на небольшой высоте, и пилот вцепился в штурвал так, что побелели костяшки пальцев. Ночное Пограничье расстилалось внизу сплошной чёрной массой, лишённой огней, дорог и любых признаков человеческого присутствия. Лунный свет выхватывал верхушки елей, которые проносились под брюхом машины, почти касаясь шасси на особо крутых складках рельефа. Двигатели работали в щадящем режиме, гася обороты до минимума, при котором машина ещё держалась в воздухе.

Пилот облизывал пересохшие губы и ежесекундно бросал взгляд вверх и по сторонам. На высоте вертолёт превратился бы в мишень, отчётливо различимую на фоне ночного неба, поэтому приходилось прижиматься к кронам. Ниже шанс, что Летун заметит машину издалека. Зато если тварь окажется рядом, времени на манёвр не останется: попадание такой туши в несущий винт означало конец полёта и конец экипажа.

Кейван «Поводырь» Хакими сидел в грузовом отсеке, прислонившись затылком к холодной переборке, и не обращал внимания ни на тряску, ни на нервозность лётчика. На его висках, обхватывая затылок полумесяцем, покоился тонкий серебряный обруч с вкраплениями крупных кристаллов Эссенции, мерцавших тусклым голубоватым светом в полумраке отсека. Штучная работа, изготовленная по личному заказу Господина: фокусирующий артефакт, усиливавший ментальный импульс в несколько раз. Без обруча Поводырь оставался Архимагистром второй ступени, мощнейшим менталистом Содружества. С обручем он приближался к рангу Грандмагистра.

Напротив, привалившись к противоположному борту, неподвижно сидел Могильщик. Высокая, неестественно худая фигура в длинном чёрном пальто с поднятым воротником, изящные руки, сложенные на коленях. Лицо скрывала старомодная широкополая шляпа, надвинутая низко на лоб. Когда некромант поднимал голову, под полями обнаруживалось узкое интеллигентное лицо, выглядевшее не столько мёртвым, сколько законсервированным. Гладко выбритая кожа имела восковой оттенок и неестественную гладкость, лишённую морщин, пор и любых следов возраста, как у манекена в витрине. Тонкие губы складывались в линию, которая при определённом освещении могла сойти за улыбку, а могла — за трупное окоченение. Возраст некроманта не поддавался определению: ему могло быть сорок, а могло — сто двадцать. Глаза, впрочем, были живыми и внимательными, что производило неприятный эффект: словно кто-то вставил пару свежих глаз в лицо, которое следовало бы похоронить. Некромант выглядел бы вполне респектабельно — владелец похоронного бюро, нотариус, дирижёр оркестра на пенсии, если бы не лицо. Лицо человека, способного без выражения выслушать и смертный приговор, и анекдот.

В грузовом отсеке находились ещё шестеро бойцов охраны. Все шестеро молчали, не шевелились и не дышали, потому что дышать им было незачем. Бывшие наёмники, убитые в разных концах Содружества и «законсервированные» Могильщиком для подобных случаев. Тела двигались ровно, послушно, глаза оставались тусклыми, а мышцы срабатывали по приказу некроманта с той же точностью, с какой пальцы руки сжимаются в кулак. Охрана предназначалась не только для защиты от Бездушных, но и на случай столкновения с людьми — патрулями Платонова или случайными охотниками из окрестных деревень.

Могильщик не разговаривал с пилотом и не смотрел в иллюминатор. Всё его внимание было сосредоточено на содержимом грузового трюма. Там, закреплённая стальными тросами к такелажным кольцам, лежала туша мёртвого Кощея.

Кейван закрыл глаза, ощущая тяжёлый, давящий фон некротической энергии, которой была пропитана туша. Кощей оказался необычным экземпляром: при жизни он врос в дерево — крупный дуб, стоявший посреди лесов, лежащих севернее Усть-Сысольска — самого северного княжества центральной части Содружества и западнее Уральских гор. Дальше на север людских поселений не имелось — сплошной массив Пограничья, в котором безраздельно хозяйничали Бездушные.

Ствол этого неживого дуба состоял не из древесины, а из сплетённых сухожилий, костей и окаменевшей плоти. При «жизни» корни его уходили на десятки метров вокруг, превращая всю территорию вокруг дерева в зону абсолютного контроля Лорда. Всё, что ступало на землю в этом радиусе, оказывалось в ловушке: корни хватали за ноги, ветви хлестали как кнуты, а из трещин в стволе и земле выползали Трухляки, как личинки из гнезда. Кощей не двигался с места, управляя территорией, а не собственным телом. В сердцевине ствола находился кристалл. Чтобы добраться до него, пришлось прорубить три метра живой некротической ткани, затягивавшей раны быстрее, чем их наносили. Операция по извлечению заняла несколько суток и привела к уничтожению многих бойцов, живых и мёртвых.

Мысли о Кощее привели Поводыря туда, куда он обычно старался не заглядывать — к воспоминаниям о собственной жизни. Вертолёт тряхнуло на воздушной яме, менталист машинально упёрся ладонью в переборку и ощутил под пальцами холодный металл, который на мгновение показался ему деревянной крышкой. Ощущение вернулось из далёкого прошлого, из Исфахана…

Он родился в Персидских сатрапиях, в семье горшечника и ткачихи. Магический дар проявился после нападения бродячей собаки, которая едва не вцепилась ему в лицо. Той же ночью кошмар, порождённый ужасом ребёнка, транслировался на весь дом. Мать проснулась с криком и расцарапала себе лицо до крови, не понимая, где заканчивается сон и начинается явь. Младший брат бился в судорогах на своём тюфяке. Соседи сбежались на вопли, и наутро весь квартал шептался о дэве, вселившемся в мальчишку.

Отец, суеверный человек с медвежьей силой и заячьим сердцем, продал его через неделю. Перекупщик с окраины исфаханского базара заплатил шесть серебряных дирхамов и увёл мальчика за руку, не утруждая себя объяснениями. Дальше была яма, где семилетний мальчик провёл полгода в темноте, пока для него искали покупателя. Земляная нора три на три шага, доски поверх ямы, темнота неделями. Десяток детей, предназначенных для перепродажи, жались друг к другу в грязи, и менталист слышал их всех. Чужие эмоции, пропитанные страхом и отчаянием, входили в его голову потоком, который невозможно было перекрыть. Он не умел закрываться, не знал, что такое ментальные щиты, не понимал, почему чужие эмоции ощущаются так, словно они принадлежат ему.

Двое детей умерли в яме от болезни. Менталист прожил их агонию целиком: от первого жара, когда лоб покрывался испариной, до последнего тихого хрипа, когда тело переставало сопротивляться и сознание гасло, как пламя задутой свечи. Он помнил момент смерти каждого из них отчётливее, чем лицо собственного брата. К восьми годам мальчик научился тому, чему в академиях обучали представителей редкой специализации «Менталист» на четвёртом курсе: отсечению входящих эмоций. Научился не по учебнику и не благодаря наставнику, а потому что альтернативой было безумие. Эмпатия отключалась, как свет в комнате, когда поворачиваешь выключатель. Щелчок, и чужие чувства перестают существовать.

Доверенное лицо сатрапа Бахрам-хана выкупило мальчика у работорговцев через полгода. Люди сатрапа искали одарённых детей по всем провинциям, и слух о мальчике-дэве дошёл до государя раньше, чем перекупщик успел перепродать товар. С того дня у менталиста не стало имени. Только номер. Тринадцать лет он использовался на аудиенциях, дипломатических приёмах, допросах и торговых переговорах. Читал сокровенные намерения послов, купцов, визирей, шпионов и наёмных убийц. Прочитанные разумы оставляли следы, и к двадцати годам менталист с трудом отличал собственные воспоминания от чужих. Лицо матери размылось до неразличимого пятна, зато в мельчайших подробностях осел образ матери бухарского дипломата, которого он допрашивал в шестнадцать: полная женщина с родинкой под левым глазом и грудным смехом.

Когда сатрап пал в междоусобице, новый хозяин, племянник прежнего, оказался человеком глупым и жестоким, убеждённым, что страх и побои являются единственным языком, который понимает раб. Менталист убил его через три дня после вступления в должность. Перегрузил сознание болевым импульсом, вложив в удар всё, что накопилось за тринадцать лет чужих мыслей, страхов и смертей. Племянник Бахрама умер, не успев закричать. Глаза его лопнули, а из ушей потекла кровь. Менталист забрал с пальцев мертвеца дорогие перстни, вышел через чёрный ход для слуг, отводя глаза страже, и пустился в бега на север: через Хорезмийский султанат, через Каспий, в Астрахань.

Полгода, и за ним началась охота. Новый исфаханский сатрап назначил награду за беглого раба с клеймом на запястье. Сумма оказалась достаточной, чтобы каждый охотник за головами от Астрахани до Мурманска начал присматриваться к чужеземцам с акцентом.

Господин перехватил его в тот момент, когда петля вокруг его шеи затягивалась. Этот поразительный человек предложил защиту, новую личность и работу, в которой чужие секреты перестают причинять боль, потому что чужие люди перестают быть людьми. Менталист принял предложение по единственной причине, которая имела для него значение: Господин оказался первым человеком за двенадцать лет, чьи мысли он не сумел прочитать. Ментальный щит такой плотности не встречался ему ни у одного из сатрапских визирей, ни у одного из допрошенных шпионов, ни у одного из живых существ вообще. Человек, закрытый от чтения, был единственным хозяином, которому менталист мог доверять: невозможно разочароваться в том, чего не видишь. Маска Кейвана, полученная вместе с новым именем, стала не маскировкой, а честным отражением того, что осталось под ней. С тех пор прошло около тринадцати лет.

Вертолёт качнуло, и Поводырь открыл глаза. Пилот оглянулся через плечо, лицо его блестело от пота.

— Снижаемся, — бросил лётчик. — Вижу подходящую поляну.

Машина пошла вниз. Лес расступился, обнажив прогалину достаточного размера для посадки. Достаточно далёкую от монастыря и острога, чтобы шум двигателей не долетел до человеческих ушей. Шасси коснулись земли, вертолёт осел, роторы замедлились. Могильщик поднялся первым — одним длинным, плавным движением, от которого полы чёрного пальто качнулись вокруг худых ног. Зомби-бойцы встали одновременно, повинуясь мысленной команде некроманта, и двинулись к грузовому люку.

Выгрузка заняла четверть часа. Мёртвые бойцы отстегнули тросы, откинули аппарель и стащили тушу Кощея на землю волоком. Даже некрупный экземпляр весил больше тонны: окаменевшая плоть, переплетённая с костями и древесным волокном, давила на мягкий лесной грунт, оставляя за собой глубокую борозду. Зомби тащили молча, равномерно, без пауз на отдых, и бледное лицо Могильщика не выражало ничего, пока он наблюдал за работой собственных инструментов.

Кейван осмотрел площадку. Местами присыпанная снегом поляна, окружённая стеной елей, тёмная, сырая, пахнущая прелой хвоей. Тушу уложили на прогалину мордой на северо-восток, и Поводырь проверил ориентацию, сверившись с компасом.

— Почему именно…

— Почему именно здесь? — перебил Кейван, перехватив вопросительный взгляд некроманта. — Потому что дистанционно ритуал не сработал бы. — Даже с парой артефактов дальность — порядка ста-ста двадцати километров. Основная цель — бесхозные Бездушные из Пограничья вокруг Гаврилова Посада. Чтобы до них достучаться, нужно быть в радиусе. Приблудные из дальнего Пограничья услышат на пределе, но потянутся, если импульс окажется достаточно мощным и длительным.

Могильщик выслушал без единого комментария. Они работали вместе не первый год, и объяснения на этом закончились.

В тело Кощея был имплантирован сложный артефакт, обвитый рунной гравировкой, на основе Титанического кристалла Эссенции. Артефакт работал как преобразователь: принимал ментальный импульс Поводыря, человеческий, живой, и перекодировал его через мёртвую нервную сеть Кощея в некротический командный сигнал. Тот самый импульс, которым живые Лорды управляли стаями. Переводчик с человеческого на язык мертвецов.

Могильщик подошёл к туше и опустился на одно колено. Приложил бледную ладонь к шкуре, закрыл глаза и замер. Некромант частично реанимировал нервную систему твари — не оживлял, а восстанавливал остаточную ментальную сеть: паутину из мёртвых нервных узлов, через которую при жизни Кощей транслировал команды подчинённым тварям. Сеть была мертва, однако структура сохранилась, как провод, по которому перестал идти ток, но который всё ещё соединяет две точки. Туша вяло шевельнулась, конечности дёрнулись, и по окаменевшей плоти прошла судорога подобия жизни. Могильщик поднялся, отряхнул колено и кивнул:

— Готово.

Кейван сел на землю в трёх метрах от морды Кощея. Поправил обруч на висках, ощутив привычный холод металла. Закрыл глаза.

Первый импульс ушёл пробный, слабый, как щелчок пальцами в пустой комнате. Ментальная энергия прошла через обруч, усилившись многократно, преодолела три метра открытого воздуха, ударила в артефакт внутри Кощея. Кристалл принял импульс и пропустил его через мёртвую нервную сеть, трансформируя из человеческого в некротический. Сигнал вышел наружу через остаточные каналы в теле и конечностях твари — уже как командный импульс Лорда.

Поводырь ощутил первые отклики. Слабые, далёкие, на пределе восприятия. Десятки Бездушных: бесхозные Трухляки, бродившие по лесам вокруг Гаврилова Посада без Лорда, без цели, с тех пор как Платонов убил местного Кощея. Они замерли, как собаки, расслышавшие свисток хозяина. Распознали не команду, но что-то похожее на неё. Что-то знакомое.

Ориентация туши была важна именно поэтому: ментальный сигнал через мёртвую нервную сеть Кощея шёл не во все стороны равномерно, а конусом, с максимальной мощностью в направлении, куда «смотрела» тварь. Чем точнее навести конус на цель, тем эффективнее призыв. Бесхозные Бездушные побегут на источник сигнала, пройдут его насквозь и проследуют дальше, на юго-запад — прямо на Гаврилов Посад.

Второй импульс ушёл мощнее. Кейван вложил больше энергии, и обруч на висках нагрелся, кристаллы в нём замерцали ярче. Сигнал ушёл шире и дальше. Теперь откликов стало больше — десятки, затем сотни. Трухляки и Стриги, разбросанные по Пограничью в радиусе пятидесяти, семидесяти, ста километров, начинали двигаться. Медленно, как сомнамбулы, поворачиваясь в направлении источника. Поводырь не управлял ими напрямую — он не обладал таким контролем, оставаясь менталистом, а не Кощеем. Навигационный маяк работал проще: «идите туда, там добыча».

Пока менталист транслировал, Могильщик занимался собственной задачей. Некромант стоял на коленях у основания черепа Кощея, держа над затылком твари плоский чёрный диск размером с блюдце, испещрённый концентрическими кольцами рунной гравировки. Записывающий артефакт впитывал исходящий сигнал, фиксируя каждый нюанс преобразования: частоту, структуру, амплитуду некротического импульса, который выходил из мёртвой нервной сети. Командный язык Кощеев никогда прежде не удавалось зафиксировать в чистом виде — живого Лорда невозможно попросить повторить сигнал, а мёртвый не транслирует ничего. Сейчас, впервые, через тушу шёл настоящий управляющий импульс, пусть и сгенерированный искусственно, и Могильщик снимал его слепок с дотошностью человека, понимавшего ценность подобной записи. Когда Господин расшифрует структуру сигнала, необходимость в туше Кощея как посреднике отпадёт навсегда.

Третий импульс ударил на полную мощность. Обруч обжёг кожу на висках. Кейван стиснул зубы, пальцы впились в мокрую землю. Ментальная энергия хлестнула через мёртвую тушу, кристалл в корпусе Кощея запульсировал мертвенным голубым светом, видимым даже сквозь закрытые веки. Мёртвая нервная сеть вошла в резонанс, и тело Кощея начало подрагивать: дёргалось, как лягушка под электрическим током, окаменевшие конечности скребли по земле.

Масштаб превзошёл все расчёты.

Сигнал ушёл дальше, чем Поводырь ожидал. Титанический кристалл в сочетании с обручем-усилителем и резонансом мёртвой нервной сети дал эффект, который на бумаге не предвидели: импульс покрыл не сто двадцать, а двести с лишним километров. Отклики посыпались тысячами. Трухляки, Стриги и, Кейван равнодушно отметил, Жнецы. Несколько Древних из дальнего Пограничья, бродивших без Лорда, услышали зов и двинулись к маяку. Жнецы были умнее тупых Трухляков, они могли бы распознать подделку, но им некому было пожаловаться: ближайший живой Кощей находился слишком далеко.

Поводырь открыл глаза. Могильщик смотрел на соратника без всякого выражения, равнодушный, как и его слуги.

— Вышло больше, чем мы рассчитывали, — произнёс Кейван. — Значительно больше.

Некромант помолчал секунду, переваривая информацию. Потом коротко ответил:

— Хорошая работа. Продолжай.

Поводырь прикинул расклад: ещё два-три часа непрерывного импульса, чтобы стая набрала инерцию и не рассеялась. Потом отключиться, загрузить тушу и улететь. По времени выходило впритык — до рассвета оставалось около четырёх часов, а после рассвета над Пограничьем летать становилось ещё опаснее, Летуны охотились при свете куда активнее, да и люди могли заметить вертолёт. Должны были успеть.

Он закрыл глаза и возобновил трансляцию. Обруч раскалялся. Голова раскалывалась. Ментальная энергия била через мёртвую тушу непрерывным потоком, и с каждой минутой поток требовал всё больше усилий. Мощный сигнал разлетался всё шире. Тысячи Бездушных по всему Пограничью вокруг Гаврилова Посада поворачивались к юго-западу и начинали своё движение.

Подобие Гона…

Три часа спустя Кейван оборвал трансляцию. Пальцы не слушались, когда он снимал обруч с висков, и металл отошёл от кожи с тихим влажным звуком, как пластырь от раны. На висках остались ожоги — красная полоса с обугленными краями волос. Кристаллы в обруче потемнели, перегорев полностью, превратившись из мерцающих голубых точек в мутные серые камни.

Головная боль накатила волной, сгибая пополам. Тошнота подступила к горлу. Руки тряслись от запястий до кончиков пальцев. Поводырь заставил себя встать, опираясь на подставленное плечо Могильщика. Три часа непрерывной трансляции через чужеродную некротическую сеть выжгли его до донышка, создав тяжелейшей магическое истощение. Менталист оставался в сознании, однако боеспособность его равнялась нулю.

— Грузим, — прохрипел он.

Зомби-бойцы развернулись и двинулись к туше. Начали подтаскивать мёртвого Кощея к вертолёту — медленно, вязко, волоча тонну окаменевшей плоти по мокрой лесной почве. Даже для шести мертвецов работа оказалась небыстрой: ноги проваливались в размякший от снега грунт, мох и корни цеплялись за конечности туши, и борозда, оставленная при выгрузке, превратилась в неглубокую канаву, заполнявшуюся водой и ледяной коркой.

Звук донёсся с северо-востока. Из глубины Пограничья, из-за стены ельника. Треск деревьев. Не один ствол — десятки. Что-то огромное ломилось через лес, не разбирая дороги, сминая подлесок и выворачивая молодые ели с корнем.

Могильщик повернул голову. Его слуги замерли одновременно, бросив тушу. Кейван тоже услышал и понял раньше некроманта, потому что ментальное восприятие, даже выжженное трёхчасовой трансляцией, уловило на краю сознания тяжёлый, тупой отпечаток чужой ярости.

— Жнец, — глухо выдавил менталист. — Один из тех, что услышали зов.

Треск нарастал. Тварь приближалась быстрее, чем казалось по звуку. У них оставались минуты.

Могильщик принял решение мгновенно. Голос его прозвучал ровно, без следа паники:

— Бросаем тушу. Улетаем.

Зомби развернулись и побежали к вертолёту. Мертвецы передвигались ровным механическим шагом, когда торопиться было некуда, но сейчас некромант гнал их на полную скорость, и шесть тел рванули вперёд с пугающей синхронностью, словно кто-то одновременно дёрнул за шесть поводков. Пилот, увидевший бегущих зомби через остекление кабины, завёл двигатели, не дожидаясь команды. Если мертвецы бегут, значит, происходит что-то, от чего нужно бежать и живым.

Поводырь ковылял к аппарели, опираясь на плечо Могильщика. Ноги подгибались, в глазах плыли чёрные пятна. Некромант тащил его без усилия — худые руки оказались жилистыми и крепкими, как у человека, привыкшего перекладывать тяжёлые трупы. Зомби запрыгнули в грузовой отсек, Могильщик втолкнул менталиста следом и забрался сам. Роторы взвыли, набирая обороты. Вертолёт качнулся, оторвался от земли на полметра, завис, дрожа всем корпусом.

Жнец выскочил из леса на поляну, сминая деревья. Тварь оказалась крупной — метра четыре в холке, балансирующей на шести изогнутых конечностях. Внешняя оболочка Жнеца переливалась болезненными бурыми и зеленоватыми разводами, местами уплотняясь до костяного панциря с шипами, местами истончаясь до полупрозрачной мембраны. Там, где у живого существа находилась бы морда, клубился сгусток непроглядной черноты, лишённый каких-либо черт. Сквозь разрывы в оболочке на груди тускло мерцало багрово-фиолетовое ядро.

Тварь повернулась, выискивая источник зова и засекла вертолёт, наполненный энергией трёх живых особей, а также тушу Кощея на земле: мёртвый Лорд, чужой, сочащийся некроэнергией. Жнец на мгновение замер, выбирая между двумя целями, и инстинкт победил логику. Тёплое. Живое. Летит. Добыча.

Пилот тянул штурвал на себя, поднимая машину. Тяжело, медленно. Ночной лес ограничивал видимость, несущий винт ещё не набрал полные обороты, и вертолёт карабкался вверх, словно нагруженная баржа против течения.

Жнец прыгнул, оттолкнувшись на шести похожих на скальпели ногах. Четыре тонны мёртвой плоти и костяной брони взмыли с земли, и Кейван, глядевший в иллюминатор, увидел деформированную массу костяных наростов, из которой торчали обломки конечностей и расщеплённые хитиновые пластины, летящую прямо в лопасти. Несущий винт с треском ударил тварь, лопасти рубанули по туше, высекая снопы искр из костяных наростов и разбрасывая куски ороговевшей плоти.

Бездушный рухнул камнем, изувеченный, с развороченной головогрудью, а вертолёт, потерявший лопасть, крутанулся вокруг оси и ударился о землю правым бортом. Фюзеляж подпрыгнул, перевернулся на бок, проехал по мокрой земле несколько метров, ломая подлесок и сдирая обшивку, и замер, уткнувшись носовой частью в корни вывороченной ели. Кейвана швырнуло о переборку, потом об пол, потом обратно о переборку. Что-то треснуло в рёбрах, воздух вышибло из лёгких, и в наступившей темноте, перечёркнутой красными вспышками, он услышал скрежет рвущегося металла и хлёсткий звон лопнувших такелажных тросов, бивших по стенкам, как кнуты. Из разорванного топливопровода под кабиной ударила струя керосина, и едкий запах мгновенно заполнил грузовой отсек.

Фюзеляж выдержал, хотя правый борт промялся внутрь на ладонь, а грузовой люк заклинило под углом. Зомби не пострадали — мертвецы не ломают костей при падении, а если даже ломают, продолжают уверенно функционировать. Могильщик ударился головой о борт, шляпа слетела, обнажив гладко выбритый череп с сеткой старых шрамов, пересекавших затылок. Некромант поднялся первым, нахлобучил шляпу обратно и полез наружу через покорёженный грузовой люк.

Жнец ещё шевелился. Изуродованный, с расколотым панцирем и треснувшим кристаллом Эссенции в груди, он подтягивал искалеченное тело по земле, загребая уцелевшими конечностями, оставляя за собой борозду из вывороченного дёрна и чёрной крови. Древний Бездушный даже в таком состоянии оставался смертельно опасным: хитиновые пластины на боках уже затягивали трещины мутной плёнкой регенерации, и если дать твари десять минут, она поднимется. Могильщик не собирался давать ей ни одной.

Некромант остановился в трёх шагах от Жнеца, вытянул обе руки ладонями вниз и развёл пальцы. Воздух между его руками и тварью потемнел, загустел, и Кейван, выбиравшийся из фюзеляжа, почувствовал даже сквозь выжженное ментальное восприятие волну некротической энергии, от которой заныли зубы и сжалось сердце. Чёрные нити хлынули из ладоней Могильщика, впились в тушу Жнеца десятками тонких жгутов, пронизали хитин, мышцы, костяные наросты и добрались до ядра. Тварь забилась, заскрежетала пластинами по земле. Могильщик сжал пальцы, и жгуты натянулись, вытягивая из Жнеца остатки жизненной силы рывком, как хирург выдирает корень гнилого зуба. Кристалл в груди твари мигнул и погас. Тело обмякло, конечности разъехались в стороны, а хитиновый панцирь на глазах посерел и начал крошиться, словно Жнец разом прожил тысячу лет. Могильщик опустил руки и стряхнул с пальцев чёрный пепел, оставшийся от нитей.

Кейван выбрался из покорёженного фюзеляжа, зажимая кровоточащий висок. Удар о переборку рассёк кожу над правым ухом, и тёплая кровь стекала по пальцам, капая на воротник. Футляр с обручем-усилителем, который он убрал перед посадкой, выпал при ударе и откатился куда-то под обломки внутренней обшивки. Менталист не заметил потери. Голова гудела, мысли расплывались после трёхчасовой трансляции, и всё внимание уходило на то, чтобы переставлять ноги и не упасть. Ментальное восприятие работало вполсилы — три часа трансляции через чужеродную некротическую сеть выжгли столько нервных путей, сколько обычно восстанавливалось неделями.

— Пилот… — коротко качнул головой Могильщик, заглянув в разбитую кабину снаружи.

Поводырь кивнул, понимая без пояснений. Лётчик сидел в кресле, откинув голову на подголовник. Осколок приборной панели вошёл ему в горло чуть ниже кадыка, и кровь уже перестала течь. Могильщик окинул мертвеца взглядом и чуть повёл пальцами, не прикасаясь к телу. Пилот моргнул мутными глазами, расстегнул ремни и, вырвав инородный объект из глотки, вылез из кабины, присоединившись к остальным зомби. Седьмой.

Кейван осмотрелся. Разбитый вертолёт, туша Жнеца, туша Кощея на поляне в двадцати шагах — с выгоревшим кристаллом. Несущий винт сломан. Лететь дальше невозможно. Керосин растекался лужей под фюзеляжем, и от вертолёта несло топливом так густо, что першило в горле.

— Уходим пешком, — произнёс он. — До точки эвакуации двенадцать километров.

Мимолётным усилием Могильщик поджёг лужу керосина. Пламя занялось мгновенно, расползаясь под фюзеляжем и охватывая разорванную обшивку. Некромант молча поправил шляпу и двинулся первым. Семь зомби выстроились колонной за ним. Поводырь шёл замыкающим, прижимая к виску окровавленный обрывок подкладки от куртки. Лес сомкнулся за спиной, поглотив поляну с горящими обломками вертолёта, двумя мёртвыми тушами и обручем, который стоил больше, чем годовой бюджет иного Пограничного княжества.

На севере тысячи Бездушных уже двигались к Гаврилову Посаду.