Император Пограничья 22

Глава 11

Колокол ударил, хрипло и надтреснуто — дозорный на башне тоже засёк новоприбывших.

Дитрих уже пристально рассматривал новую угрозу. Тепловое зрение маршала, способное различить мерцание живого огня за каменной стеной, здесь оказалось бесполезным: Бездушные не излучали тепла. Зато человеческие глаза вполне справлялись с задачей, потому что на фоне тёмной полосы леса, окаймлённой лунным светом, два силуэта выделялись так, что не заметить их мог только слепой.

Каждый из них возвышался на четыре метра, продавливая подгнивший кустарник массой, от которой вздрагивала земля при каждом шаге. Шесть суставчатых конечностей, изогнутых под углами, невозможными для нормальной анатомии, несли туловище, покрытое хитиновыми пластинами и костяными наростами.

Там, где у живого существа располагалось бы лицо, зияло пятно непроглядной тьмы, будто саму материю содрали с черепа, обнажив дыру в пространстве. Мрак двигался, сжимался и расширялся, как лёгкие, дышавшие в ритме пульсации ядра. Само ядро проглядывало сквозь разрывы хитина на груди — багрово-фиолетовый сгусток размером с кулак, покрытый россыпью мерцающих точек, которые зажигались и гасли в собственном ритме. Шесть суставчатых конечностей оканчивались хитиновыми лезвиями, отточенными до бритвенной остроты.

Первый Жнец явно был старше: заметно крупнее и медленнее собрата. Костяные наросты на его панцире заросли вторым слоем, покрылись мхом и лишайником, а вокруг тёмного сгустка на месте головы выросла корона из бурых изогнутых рогов, каждый толщиной с руку взрослого мужчины. Тварь двигалась с тяжеловесной уверенностью хищника, которому некуда спешить.

Второй выглядел иначе: поменьше ростом, вытянутый в пропорциях, с непомерно длинными передними лапами. Его панцирь не стоял на месте, перетекая из твёрдого состояния в текучее и обратно. На долю секунды броня покрывалась шипами и буграми, затвердевая, а в следующий миг размягчалась и расплывалась по корпусу тусклой зеленовато-бурой плёнкой, тошнотворно поблёскивавшей в лунном свете

Вместе с ними из леса вновь хлынула волна. Сотни Трухляков, за которыми шли десятки Стриг, выплёскивались из-за деревьев и заливали поле перед монастырём сплошной чёрно-белой массой. Отличие от дневных штурмов бросалось в глаза сразу: волна не растекалась хаотично, а двигалась направленно, двумя потоками, огибавшими Жнецов и устремлявшимися к ослабленным участкам стены. К восточному пролому, заделанному кое-как наращённой баррикадой. К северной секции, где подход был наиболее пологим.

Жнецы чувствовали, где оборона тоньше. Дитрих видел это так же отчётливо, как умел прочитать развёрнутую на столе карту. Они не просто гнали свиту вперёд, а координировали удар, и это меняло всё.

Маршал отвернулся от бойницы и окинул взглядом галерею. Рыцари на стенах замерли, вглядываясь в приближающиеся силуэты. Кто-то стиснул рукоять меча побелевшими пальцами. Кто-то судорожно сглотнул. Послушник у ближайшего зубца мелко дрожал, вцепившись в копьё обожжёнными руками. Фон Ланцберг считал в уме, и арифметика складывалась в приговор для Ордена Чистого Пламени. Против двух Жнецов и многочисленных сотен тварей монастырь не выстоит, если продолжать обороняться из-за стен. Волна захлестнёт слабые участки раньше, чем маги успеют перегруппироваться, а Жнецы разнесут стену телекинезом.

Оставался один вариант. Вылазка. Выйти и уничтожить обоих Жнецов в поле, до того как те проломят стены и волна Трухляков проникнет внутрь. Со смертью Жнецов мелкие твари получат мощнейший ментальный удар и потеряют координацию. Это случалось часто: пока Бездушные действовали сами по себе, они оставались опасными, однако предсказуемыми. Когда Жнецы перехватывали контроль над своей свитой, а затем гибли, монстры рассыпались, метались хаотично, почти испуганно, и переставали представлять организованную угрозу. Разница между армией и толпой.

Дитрих подозвал комтуров.

Гольшанский подошёл первым, рослый боец с лицом, покрытым копотью и засохшей чёрной кровью. За ним — осунувшийся фон Зиверт в доспехе, покрытом коркой из грязи и пыли. Последним появился белорус Бронислав Стойкий. Фон Брандт стоял рядом, грузный и тяжело дышащий, вытирая рукавом пот со лба. За его спиной маячили Долматов и Грабарёв.

— Я возьму на себя первого, — произнёс Дитрих, указав на рогатого Жнеца. — В одиночку. Резерва хватит, специально берёг.

Гольшанский открыл рот и закрыл, не сказав ни слова. Фон Зиверт посмотрел на маршала, и в его усталых глазах промелькнуло нечто, похожее на уважение. Или на прощание. Саксонец знал, как Дитрих умеет драться. Если кто-то в этом монастыре был способен убить Жнеца в одиночку, то этот человек стоял перед ним.

— Второй — ваш, — продолжил маршал, переводя взгляд с одного комтура на другого. — Гольшанский, фон Зиверт, Стойкий. Смешанная группа. Берите магов, берите Стрельцов, бейте со всех сторон. Фон Брандт, Долматов, Грабарёв — стены. Ни одна тварь не должна перелезть через парапет, пока мы работаем снаружи.

Сенешаль кивнул, тяжело и серьёзно, сжав рукоять меча. Долматов коротко козырнул. Грабарёв только стиснул челюсти.

Дитрих достал из нагрудного кармана сложенный вчетверо клочок бумаги. На нём столбиком были написаны имена всех погибших за сутки, без разделения на рыцарей и Стрельцов. Маршал протянул листок фон Зиверту.

— Если не вернусь, передай Платонову лично, — сказал он негромко, так, чтобы слышали только комтуры.

Герхард взял бумагу и убрал её за нагрудную пластину доспеха, ничего не ответив. Кивнул, коротко и сухо. Этого было достаточно.

Маршал снял со спины ножны и вытащил фламберг Конрада фон Штауфена.

Двуручный клинок из Грозового булата лёг в ладони привычной тяжестью, хотя привычной она стала только за последние полгода. Серебристо-синяя сталь с волнистым лезвием отливала холодным светом даже в темноте, и по кромке непрерывно пробегали электрические разряды, потрескивая, как угли в прогоревшем костре. Оружие, передававшееся от Гранд-Командора к Гранд-Командору вместе с перстнем, видевшее столетия. Дитрих забрал его после смерти Конрада, и забрал не как символ власти, а как боевой инструмент. Грозовой булат был проводником электрической магии; для пироманта он подходил хуже, чем Солнечная бронза, однако оставался мощным артефактом, усиливавшим любое заклинание примерно на четверть. Электроманту фламберг дал бы вдвое, втрое больше. Дитриху хватало и четверти.

Маршал подошёл к кромке каменных стен и без раздумий шагнул наружу.

Поле перед монастырём было чёрным и шевелящимся. Сотни тел бежали к стенам, перебирая конечностями, карабкаясь по трупам собратьев, наросшим за день у основания кладки. Вонь мертвечины била в ноздри так, что перехватывало горло. Между маршалом и Жнецом лежало полсотни метров, забитых мёртвой плотью. Тварь стояла, покачивая рогатой головой, и тьма на месте её лица пульсировала в такт ядру в груди.

Дитрих ожидал, что Жнецы будут держаться на расстоянии, командуя свитой издали. Любой разумный хищник так бы и поступил. Вместо этого оба Жнеца подходили к стенам, медленно, уверенно, намереваясь разрушить кладку телекинезом. Они чувствовали, что люди за камнем почти на нуле. Чувствовали слабость, и эта слабость притягивала их, как кровь притягивает акулу.

Маршал поднял фламберг двумя руками над головой. Грозовой булат отозвался мгновенно, разряды побежали по волнистому лезвию гуще, чаще, клинок загудел низким вибрирующим звуком, от которого волосы встали дыбом. Статическое поле разошлось волной, и ближайшие Трухляки замерли на секунду, дёрнув деформированными головами в сторону источника. Дитрих влил в фламберг столько огня, сколько мог вместить проводник.

Температура клинка росла ступенчато. Грозовой булат налился тёмно-красным калением, перешёл в оранжевое, затем в жёлтое, побелел и наконец вспыхнул ослепительной голубизной, от которой пошёл жар, ощутимый на расстоянии трёх шагов.

Обычный металл оплавился бы, потёк, потерял форму. Грозовой булат держал: электрические разряды оплетали пламя, формируя его, стабилизируя, не давая рассеяться. Каждый изгиб волнистой кромки фламберга превращался в резервуар раскалённой энергии.

Фон Ланцберг сделал горизонтальный взмах перед собой, на уровне пояса, вложив в движение всё тело, провернувшись на опорной ноге и одновременно активируя Огненный полумесяц. Из лезвия вырвалась волна пламени. Полукруглая, высотой в два человеческих роста, шириной, насколько хватало мощности Магистра третьей ступени. Эта стена понеслась по полю перед монастырём, как коса по сухой траве. Трухляки, попавшие под неё, вспыхивали мгновенно, потому что некротическая плоть горела, как промасленная ветошь. Стриги, более живучие и крепкие, с хитиновой бронёй, рассчитанной на пули и клинки, плавились под жаром, от которого песок под ногами спекался в бурую стекловидную корку. Волна очистила коридор от стен монастыря до самого Жнеца. Полсотни метров выжженной земли, по обе стороны которой горели и корчились сотни тварей, а посредине лежала полоса дымящегося грунта, чистая, как просека.

Дитрих сорвался и побежал.

Трухляки, уцелевшие по краям коридора, шарахались от жара, откатываясь в стороны на обугленных конечностях. Те, что не шарахались, получали фламбергом на ходу. Маршал бил не останавливаясь, разваливая тела коротким экономным движением кисти, и Грозовой булат трещал при каждом контакте. Треск грома. Треск грома. Треск грома. Ритмичный, как удары метронома, и каждый удар оставлял за спиной маршала обугленное тело, разваленное от ключицы до пояса.

Жнец среагировал, когда Дитрих преодолел две трети расстояния. Масштабное проявление магии, выжегшее проплешину сквозь его свиту, было вызовом, который тварь не могла проигнорировать. Одинокий источник жара представлял угрозу для армии, и Жнец, привыкший уничтожать угрозы, развернулся к нему всем телом. Тьма на месте головы запульсировала быстрее, рога качнулись, шесть конечностей переступили, разворачивая массивный корпус навстречу бегущему человеку.

Двадцать метров. Жнец швырнул телекинезом обломок бревна, заботливо принесённый с собой вместе с кучей других из леса. Бревно прилетело на уровне груди, вращаясь, со скоростью, от которой засвистел воздух. Дитрих вскинул фламберг и рассёк бревно надвое. Огненная нить на кромке лезвия сделала это за него. Толщиной в волос, раскалённая до температуры, при которой сталь течёт, нить была фирменной техникой маршала: минимальный расход энергии, максимальная концентрация тепла. На обычном клинке она жила секунды. На фламберге Конрада — минуты, потому что Грозовой булат фокусировал огонь, электрические разряды стабилизировали температуру, а волнистое лезвие создавало множественные точки контакта с пламенем. Обе половины бревна разлетелись в стороны.

С каждым шагом воздух менялся. Жар от выжженного коридора отступал, вытесняемый чем-то иным — тяжёлой сладковатой вонью, от которой начинало першить в горле и слезились глаза. Рогатый Жнец источал ядовитые миазмы, расползавшиеся вокруг туши невидимым облаком. Маршал знал об этом из орденских хроник: каждый Жнец, помимо телекинеза, обладал собственным даром, и рогатая тварь отравляла воздух вокруг себя, превращая ближний бой в медленное самоубийство. На расстоянии двадцати метров першение переросло в жжение, словно кто-то насыпал раскалённого песка в лёгкие. Дитрих задержал дыхание и ускорился.

Дитрих вошёл в радиус досягаемости конечностей и ушёл вбок, уклоняясь от телекинетического импульса, невидимого, ощутимого только по сгущению воздуха перед лицом. Передняя конечность Жнеца, увенчанная хитиновым лезвием длиной в полметра, ударила сверху, целясь в голову. Маршал скользнул вдоль удара, пропустив лезвие мимо плеча, и рубанул фламбергом по суставу на ходу. Огненная нить вошла в хитиновую броню, как раскалённая проволока в масло. Грозовой булат добавил электрический разряд, пробивший некротическую плоть и парализовавший мышечные волокна вокруг раны. Конечность отвалилась, оставляя за собой дымящийся срез. Грозовой булат вновь издал оглушительный триумфальный раскат.

Жнец заревел. Звук шёл не из горла, потому что горла у твари не было, а из самой тьмы на месте головы, вибрируя на частоте, от которой сводило зубы и ныли кости черепа. Дитрих был уже позади, уйдя перекатом под брюхом, уклонившись от двух конечностей-скальпелей, мелькнувших в сантиметрах от его груди. Хитиновые лезвия щёлкнули в пустоте, высекая искры друг о друга.

Жнец учился. Тварь перестала бить прицельно и ударила телекинезом плоской волной, невидимой, накрывшей пространство перед собой целиком. Дитриха подняло в воздух и швырнуло. Его тело врезалось спиной в землю, и что-то хрустнуло в грудной клетке. Рёбра. Фламберг вылетел из рук и воткнулся в мёрзлый грунт в пяти метрах правее, покачиваясь, потрескивая разрядами.

Маршал лежал на земле, безоружный, чувствуя неприятный хруст в груди при каждом вдохе, и видел, как рогатая тварь разворачивается к нему, переступая оставшимися пятью конечностями. Трухляки, уцелевшие по краям выжженного коридора, рванули к нему со всех сторон, привлечённые запахом живой крови.

От удара о землю маршал вдохнул, потому что удерживать воздух в лёгких дольше не мог, и миазмы хлынули внутрь. Горло сжалось, по пищеводу прокатилась волна жгучей тошноты, перед глазами поплыли мутные пятна. Яд действовал быстро, разъедая слизистую, и Дитрих почувствовал, как из носа потекла горячая струйка крови. Тело требовало согнуться, выкашлять отраву, упасть на колени. Маршал стиснул зубы и остался в сознании, загнав рвотный позыв обратно усилием воли.

Вместо этого фон Ланцберг снял внутренний ограничитель.

Магистры третьей ступени стояли на расстоянии одного шага от ранга Архимагистра. Они были способны на вещи, которые маги низших рангов считали невозможными, и в обычных обстоятельствах сдерживали себя, потому что расход энергии оказывался чудовищным, контроль балансировал на грани, а риск самосожжения, в его случае, превращал каждую секунду в лотерею. Дитрих берёг резерв целые сутки. Почти десять часов непрерывного боя, в течение которых он давил в себе каждый порыв потратить силы на ярость, на отчаяние, на слёзы по мёртвому мальчишке-криоманту. Берёг для момента, когда потратить окажется жизненно необходимо.

Воздух вокруг маршала вспыхнул.

Фигура Дитриха стала неразличимой за слепящим белым светом, хлынувшим во все стороны разом. Жар ударил волной, и земля под ногами маршала спеклась в стекло, хрустнув, потрескавшись мелкой сеткой трещин. Трухляки в радиусе пятнадцати метров вспыхнули без контакта, просто от близости к источнику, и осыпались горящими кусками мёртвой плоти. Стриги, оказавшиеся чуть дальше, попятились, волоча обугленные конечности по дымящейся земле. Воздух вокруг фон Ланцберга дрожал, будто над раскалённым металлом в кузнечном горне, и там, где это марево касалось тварей, их плоть шипела и обугливалась.

Со стен монастыря это выглядело так: тёмное поле, покрытое сотнями копошащихся тел, и в центре — яркая слепящая точка, которая медленно поднималась с земли. Там, где она двигалась, темнота отступала, твари корчились и горели, и вокруг точки расползалось пятно оранжевого жара, подсвечивавшее ночное поле снизу. Рыцари на стенах замерли. Кто-то из послушников прошептал: «Неужели это маршал?..»

Жнец ощутил этот жар и сделал то, чего его собратья не делали почти никогда. Отступил на шаг. Одна из задних конечностей качнулась назад, сместив центр тяжести, и тёмный сгусток на месте головы пульсировал так быстро, что багровые вспышки сливались в непрерывное мерцание. Инстинкт самосохранения сработал даже у этой твари, потому что цель напротив излучала температуру, при которой хитин трескался и крошился, как обожжённая глина.

Рогатый Жнец атаковал всем, что у него оставалось. Телекинетическим рывком он подхватил все объекты в радиусе полусотни метров — обломки брёвен, камни, куски хитиновых панцирей, тела мёртвых Трухляков — и обрушил их на Дитриха со всех сторон одновременно. Десятки предметов, летевших с разных направлений, с разной скоростью, должны были задавить одинокого человека просто своей массой.

Дитрих выпустил сферу пламени, расширив её от тела наружу. Температура внутри сферы не поддавалась человеческому описанию. Брёвна сгорали в пепел, не долетев до маршала, превращаясь в облачка серой золы, мгновенно унесённые восходящим потоком раскалённого воздуха. Валуны взрывались от перепада температур, разлетаясь мелкой крошкой, и крошка эта испарялась, не коснувшись кожи фон Ланцберга. До маршала не долетел ни один брошенный предмет.

Жнец увидел в этой концентрации свой шанс. Тварь бросилась вперёд всем телом, оттолкнувшись оставшимися конечностями от земли, целясь навалиться массой, задавить, проткнуть лезвиями-скальпелями, пока человек удерживал сферу и не мог маневрировать.

Дитрих протянул правую руку к фламбергу. Пять метров пустоты отделяли его пальцы от рукояти клинка, воткнутого в оплавленный грунт. Из ладони маршала вырвалась огненная нить, тонкая, раскалённая, протянувшаяся к мечу по прямой, как луч света. Нить соединила пальцы с рукоятью. Грозовой булат отозвался, разряды побежали по лезвию, резонируя с огнём маршала, и нить стянулась, как мышца, дёрнув фламберг из земли. Клинок полетел рукоятью вперёд и лёг в ладонь.

Тонна хитина и некротической плоти стремительно падала на одинокую светящуюся фигуру. Многочисленные конечности опускались, целясь в голову, шею и корпус.

Маршал скользнул вперёд и чуть в сторону, одновременно приседая и пропуская хитиновое лезвие над правым плечом, и нанёс восходящий удар снизу вверх, в брюхо наваливающейся туши. Фламберг вошёл в мягкую ткань под хитиновыми пластинами. Дальше Дитриху не пришлось давить — четырёхметровая туша, рухнувшая сверху под собственным весом, сама насадилась на клинок, протащив волнистое лезвие через грудную полость, шейный хребет и основание черепа. Жнец распорол себя от брюха до загривка, и маршалу оставалось лишь крепко удерживать рукоять.

Волнистое лезвие рвало ткани, разводя края раны, и с каждым сантиметром хода клинка Дитрих вливал в него огонь, выжигая последние капли резерва. Синее электрическое пламя ворвалось внутрь врага, заполняя полости тела, прожигая нервные узлы, добираясь до пульсирующего ядра в груди. Маршал провернул клинок, выжимая из Грозового булата всё, что тот мог дать, и Жнец загорелся изнутри.

Синее пламя, смешанное с электрическими разрядами, рвалось из трещин в хитине, из пустых глазниц, из каждого разрыва в мембране. Разрубленная на две части тварь замерла над Дитрихом, подсвеченная изнутри жутким голубоватым светом. Конечности безвольно раскинуты в сторону, рогатая голова запрокинута к небу, словно Жнец пытался взглянуть на звёзды, которых при жизни не видел. Массивное тело покачнулось и рухнуло мимо маршала, обдав его волной жара, спёкшейся чёрной крови и хитиновой пыли.

Фон Ланцберг встал, опираясь на фламберг, вогнанный остриём в оплавленную землю. Резерв его показывал дно. Абсолютный, безоговорочный ноль, такой, от которого мутнело в глазах и подкашивались ноги. Сломанные рёбра отзывались тупой болью при каждом вдохе. Кровь на губах, привкус железа на языке. К нему примешивалась сладковатая горечь яда, осевшего в лёгких и разъевшего горло до сиплого хрипа. С гибелью Жнеца миазмы начали рассеиваться, таявшие, как дым на ветру, но отрава уже была внутри, и маршал чувствовал, как каждый вдох обжигает воспалённую слизистую. По лицу маршала текли капли пота, оставляя борозды на коже, покрытой чёрной копотью и пеплом сожжённых тварей. Вокруг него, в радиусе десятка метров, земля была покрыта стеклянистой коркой, а за пределами этого круга горели и дымились десятки тел. Рогатый Жнец лежал в трёх шагах, неподвижный, прожжённый насквозь, и последние голубоватые искры гасли в трещинах его хитина.

Дитрих дышал. Короткими, рваными вдохами, медленно втягивая воздух через стиснутые зубы, потому что каждый полный вдох отзывался хрустом в сломанных рёбрах.

Фон Ланцберг повернул голову, найдя взглядом товарищей. На расстоянии сотни метров левее лежала туша второго Жнеца. Вытянутое тело с непомерно длинными конечностями распласталось на выжженной земле, и зеленовато-бурая плёнка панциря застыла, утратив способность перетекать из формы в форму. Из разорванной грудной полости торчало мерцающее ядро.

Гольшанский стоял в паре шагов от туши, широко расставив ноги, и держал на руках фон Зиверта, из живота которого торчал обломок хитиновой конечности Жнеца, отсечённой по суставу. Голова Герхарда запрокинулась, глаза были закрыты, лицо побледнело до землистого оттенка.

Бронислав Стойкий стоял чуть правее. Белорус опирался на меч левой рукой, а правой формировал вокруг себя клинки из сжатой воды, отгоняя ближайших Трухляков, которые ещё бежали к ним по инерции. Гидромантия давалась ему тяжело, каждый клинок выходил меньше предыдущего, и Дитрих видел, как дрожит комтур от магического истощения.

Ментальный удар от гибели двух Жнецов прокатился по полю, как незримая взрывная волна. Дитрих не мог его ощутить, зато мог прекрасно видеть результат. Трухляки остановились разом, на полушаге, словно кто-то перерубил нити, державшие сотни марионеток. Стриги, напиравшие на стены, замерли, покачиваясь на месте, бессмысленно водя деформированными головами из стороны в сторону. Направленная атака рассыпалась в хаос, и первые твари на периферии уже разворачивались обратно к лесу, шарахаясь друг от друга, натыкаясь на трупы сородичей, теряя всякое подобие организации.

Радость расцвела в груди маршала, горячая и мгновенная, и он ощутил привкус победы на разбитых, растрескавшихся губах. Получилось. Расчёт оказался верным, вылазка сработала, оба Жнеца мертвы, и свита превращается в безвольно стадо.

Через миг привкус победы осел горечью желчи.

Бездушные перестали разбегаться. Те, что уже развернулись, замерли, дёрнулись и снова повернули к монастырю. Те, что покачивались на месте, выпрямились и двинулись вперёд, набирая скорость. Координация возвращалась, словно твари выходили из-под наркоза, и Дитрих не успел додумать мысль до конца, когда из-за деревьев на северной опушке вырвались три силуэта, стуча конечностями по мёрзлой земле и ломая подлесок на ходу.

Массивные фигуры на шести суставчатых конечностях, с тёмными провалами вместо лиц и пульсирующими ядрами в грудных полостях. Они двигались быстро, торопливо перебирая лапами, и стук хитиновых лезвий по мёрзлой земле складывался в дробь, которую Дитрих слышал даже отсюда. Три Жнеца. Они спешили сюда, чтобы перехватить контроль над осиротевшей свитой, остановить начавшееся разбегание и вернуть толпу в подчинение. Ментальные волны от них захлёстывали поле, и Дитрих видел, как Трухляки выстраиваются, вытягиваясь в подобие рядов, а Стриги поворачивают головы к новым хозяевам.

Руки маршала опустились.

Фламберг Конрада клюнул остриём в спёкшуюся землю, и у Дитриха не осталось сил поднять его обратно. Он отдал всё и рискнул всем, как и его братья-комтуры, и этого оказалось недостаточно. Пять Жнецов. Их было пять, а они убили только двоих, и теперь оставшиеся трое вели к монастырю армию, которую некому остановить.

Фон Ланцберг шагнул к своим.

Шёл медленно, опираясь на фламберг, как на костыль, волоча клинок по обугленной земле. Под ногами хрустело спёкшееся стекло, и хруст этот казался оглушительно громким в наступившей тишине. Каждый вдох отзывался хрипом в обожжённом горле. Послушник на стене что-то кричал, размахивая руками, но маршал не слышал слов и не старался услышать.

Он подошёл к Гольшанскому первым. Поляк поднял на него взгляд, в котором Дитрих увидел то же самое, что чувствовал сам, и маршал положил обе руки ему на плечи, стиснув пальцами измятый, залитый чёрной кровью наплечник. Гольшанский молча наклонил голову, коснувшись лбом лба Дитриха, и на мгновение они замерли так, словно этот жест мог сказать больше, чем любые слова.

Потом Дитрих опустился на колено рядом с фон Зивертом. Саксонец лежал на земле, куда Гольшанский осторожно опустил его, и дышал, мелко и часто, с булькающим звуком, от которого у маршала сжалось горло. Фон Ланцберг взял его руку. Пальцы Герхарда были холодными и мокрыми от крови, и маршал почувствовал, как они дрогнули, слабо стискивая его ладонь. Фон Зиверт был в сознании, слышал и всё понимал.

Бронислав стоял рядом, тяжело опираясь на меч, вогнанный в землю по перекрестье. Когда Дитрих поднялся и встал перед ним, белорус прижал сжатый кулак к собственной груди и коротко кивнул.

— Я горжусь вами, — произнёс Дитрих, и голос его звучал сипло от яда, разъедавшего горло, и от чего-то ещё, чему маршал не дал бы названия. — Нет в мире других людей, с которыми я хотел бы стоять сейчас.

Гольшанский хлопнул его по плечу, широкой ладонью, как хлопал после каждого рейда. Бронислав тепло улыбнулся. Фон Зиверт на земле что-то прошептал, и Дитрих не расслышал слов, но расслышал интонацию, и этого хватило.

Маршал развернулся к полю.

Три Жнеца остановились в сотне метров, покачиваясь на суставчатых конечностях, и тьма на месте их лиц пульсировала ровно и неторопливо. Они уже не спешили, ни к чему. Кукловоды руководили издали, выстраивая свиту, направляя потоки тварей к стенам. Трухляки бежали по выжженному полю, обтекая дымящиеся трупы, и с каждым мгновением подступали ближе, заполняя пространство между маршалом и лесом. За ними двигались Стриги, тяжёлые и целеустремлённые.

Дитрих поднял фламберг. Клинок из Грозового булата потрескивал электрическими разрядами, тускло мерцая в темноте, но огня в нём больше не осталось. Руки маршала дрожали от истощения, и тяжесть двуручного меча, которую он привык не замечать, придавливала к земле.

В голове проносились мысли. Они приходили рваными вспышками, без логики и порядка, наскакивая друг на друга. Келья в Минском Бастионе, где юный послушник впервые использовал свой внутренний огонь против тренировочной мишени и понял, что способен на нечто большее, чем сулила жизнь в отцовской усадьбе на болотах под Цесисом. Лицо Конрада на совете, когда Гранд-Командор назвал его самым перспективным рекрутом из молодых, и Дитрих промолчал, потому что уже тогда знал, что их взгляды на будущее Ордена разнятся, как день и ночь. Имена людей, не сгоревших на кострах, которых он прятал в подвалах Бастиона. Зиглер с кружкой эля в руках, смеющийся над шуткой маршала.

Семьсот человек за каменными стенами, которые доверились ему, маршалу, и которых он не сумел спасти.

Поток мыслей оборвался, нарушенный нарастающим звуком.

Хлопки. Тихие, далёкие, на самом краю слышимости. Потом громче. Ещё громче. Ритмичные, как удары крыльев исполинской птицы, приближающиеся с юга, и вместе с ними в ночное небо вплыли две огненных точки, оранжево-белых, стремительно увеличивавшихся в размерах. Дитрих задрал голову, щурясь, и не мог понять, что видит, пока чуть ниже точек тьма не раскрылась сияющим провалом, извергнув из себя потоки раскалённой жидкости.

И с неба обрушился оглушительный рёв, от которого содрогнулась земля.

Поток магмы ударили в поле перед монастырём, накрыв Жнецов, а вместе с ними ряды Трухляков и Стриг, мчавшихся к стене. Жидкий огонь растёкся, пожирая тварей, и воздух взорвался шипением и треском. Столб пара и пепла поднялся на десятки метров, закрыв звёзды, и в этом рыжем мареве расплывались силуэты сотен Бездушных, утопающих в расплавленной породе. Свита, вновь утратившая руководство, дрогнула, превратившись в хаотичную толпу.

Амулет связи на шее Дитриха ожил, и в ухе маршала раздался знакомый голос. Он звучал хрипло и глухо. Каждое слово давалось ему с усилием, которое Дитрих узнавал по собственному опыту — так говорит человек, выжавший себя досуха и державшийся на одном голом упрямстве.

— Прости, что опоздал, Дитрих. Кое-кто очень не хотел, чтобы я сюда успел.

Маршал Ордена Чистого Пламени стоял посреди выжженного поля, опираясь на фламберг мёртвого Гранд-Командора, со сломанными рёбрами, с ядом в лёгких, с пустым резервом и кровью на губах. Он смотрел, как магма заливает поле, как осиротевшие твари горят и разбегаются, и ноги его подогнулись. Дитрих опустился на колено в спёкшуюся стеклянную корку и закрыл глаза. По его лицу, покрытому копотью и пеплом, прочертили дорожки две полоски, которых никто не увидел в темноте.