Император Пограничья 22

Глава 6

Часы после боя Дитрих провёл не у тел погибших, а у северной стены.

Скорбь по мёртвым полагалась рыцарям, свободным от службы и капеллану, который в монастыре всё ещё отсутствовал из-за смерти предыдущего под Смолевичами. Маршалу же полагалось делать так, чтобы завтра мёртвых стало меньше, чем вчера. Трое послушников, двое Стрельцов, раненый рыцарь. Потери терпимые, если судить по итогу: шесть десятков Трухляков и пять Стриг, уничтоженных за несколько часов. Потери невыносимые, если вспомнить, что в результате последней войны численность Ордена упала в четыре раз, а свежее пополнение, набранное в окрестных деревнях, только-только поняло, с какого конца держаться за меч и магический жезл.

Фон Ланцберг стоял у разломанной секции северного частокола, заложив руки за спину, и разглядывал щепу, выломанные столбы и следы когтей на брёвнах. Трухляки вбили в образовавшуюся щель свои тела, как живые тараны, позволив своим собратьям попасть внутрь. Дитрих не собирался давать тварям ещё один такой шанс.

Четвёрка геомантов уже работала на месте пролома. Старший из них, Мартин Краузе, щуплый блондин с вечно перепачканными землёй руками, командовал разборкой. Вывернутые брёвна и обломки частокола оттаскивали в сторону, расчищая площадку для каменной кладки. Блоки подвезли ещё вчера, до нападения, но применить не успели.

— Фундамент углубляем на полметра ниже остального периметра, — распорядился маршал, указав Краузе на размокший грунт. — Здесь грунтовые воды ближе к поверхности, чем на восточном участке. Повторять ошибку не будем.

Краузе кивнул и опустился на колени перед первым каменным блоком. Ладони геоманта легли на серый гранит, пальцы напряглись, и поверхность камня мягко засветилась. Геомантская кладка отличалась от обычной строительной работы тем же, чем хирургическая операция отличалась от мясницкой разделки: маг не укладывал камни рядами, а сплавлял их на молекулярном уровне, превращая отдельные блоки в единый монолит без швов и стыков. Стена, сделанная таким образом, выдерживала удары, от которых кирпичная кладка рассыпалась бы в пыль.

Второй геомант сменил Краузе через двадцать минут, третий встал через сорок. Работа шла в четыре смены по двадцать минут на каждого, и Дитрих рассчитал, что к закату секция будет завершена. Он поставил это условие как приоритет: к закату северный участок должен стать крепче, чем был до нападения.

Рядом с геомантами, в десяти шагах правее, сержант Долматов переносил пулемётную точку. Коренастый Стрелец двигался по стене с уверенностью хозяина, вымерявшего собственный огород. Он приседал, щурился вдоль линии прицела, вставал, переходил на три шага левее, снова приседал. Искал позицию, с которой пулемёт мог бы держать под перекрёстным огнём весь северный подступ от кромки леса до основания стены.

Рядом с Долматовым, дожидаясь указаний, стоял рыцарь-геомант из второй смены. Краузе отошёл, и его место у камней занял Иштван, крупный молчаливый венгр. Увидев, что Долматов определился с позицией, Иштван без единого слова принялся формировать огневую точку: каменный выступ с узкой горизонтальной амбразурой, достаточно широкой для ствола и оптики, достаточно толстой, чтобы остановить удар хитиновой лапы Стриги. Рыцарь работал методично, подгоняя камень к камню с той же точностью, что и при возведении стены.

Три недели назад Иштван не стал бы этого делать. Пулемёт оставался «мужицким оружием», недостойным рыцарского внимания, а геомантия предназначалась для орденских укреплений, а не для пулемётных гнёзд. Сейчас венгр строил пулемётное гнездо без напоминания, и Дитрих отметил эту перемену с тем же холодным удовлетворением, с каким отмечал любой сдвиг в нужном направлении.

Ночной бой сделал для интеграции больше, чем все его речи и личные примеры.

К полудню Дитрих поднялся на галерею внутреннего двора.

Внизу фон Зиверт проводил первые учения по новому тактическому уставу. Устав существовал пока в виде черновых записей на трёх листах, которые комтур набросал между утренним завтраком и построением. Педантичный саксонец с квадратной челюстью и тяжёлым, неподвижным взглядом, привыкший к букве устава, как монах привыкает к букве молитвенника, взялся за черновик с той же обстоятельностью, с которой составлял бы окончательную редакцию.

Впрочем, маршал не сомневался, что Герхард начал работу над ним задолго до вчерашнего боя. Фон Зиверт принадлежал к той породе людей, которые наблюдают, мотают на ус и молча готовят решение, прежде чем кто-либо попросит его об этом. Вчерашний бой лишь дал ему повод положить записи на стол маршала, не опасаясь быть поднятым на смех своими собратьями. Результат пока оставался приблизительным, первая обкатка на практике, которую предстояло исправлять и дополнять, однако сам факт того, что фон Зиверт этим занимался, значил больше, чем качество написанного.

Три смешанных группы выстроились во дворе. В каждой — десять рыцарей и пять Стрельцов. Отрабатывали оборону бреши в стене, и Дитрих оценил выбор сценария: ситуация, пережитая ими этой ночью, не требовала абстрактных объяснений. Каждый из стоявших внизу знал, как выглядит прорыв Бездушных через разбитый частокол, знал запах гари и горелой плоти, неестественное безмолвие тварей и лязг хитиновых пластин о камень.

Фон Зиверт командовал свистками. Три коротких — рыцари выставляли магический барьер и шли в контратаку. Два длинных — Стрельцы открывали огонь по указанному сектору. Один протяжный — перегруппировка. Комтур гонял людей раз за разом, останавливая после каждого прогона и корректируя ошибки голосом, который не терпел возражений. Рыцарь встал слишком близко к Стрельцу — перекрыл сектор обстрела, в бою такая ошибка стоила бы жизни одному из двоих. Стрелец начал стрелять до сигнала — бесполезный расход патронов, когда рыцари ещё перекрывали линию огня. Двое рыцарей ударили одновременно одной стихией — пламенем по пламени, бессмысленное удвоение, потому что Стрига, получившая ожог, адаптируется к огню быстрее, чем к чередованию огня и льда. Нужно было менять стихии.

Дитрих наблюдал, опёршись на каменные перила галереи. Картина, невозможная три месяца назад, разворачивалась перед ним в пыльном дворе заброшенного монастыря под Гавриловым Посадом. Вернер — грузный саксонец, ортодокс до мозга костей, тот самый Вернер, который не так уж давно швырнул автомат на землю и обозвал Стрельца крестьянином, отрабатывал манёвр прикрытия с молодым Стрельцом, спасшим ему жизнь прошлой ночью. Рыцарь удерживал магический барьер, прикрывая напарника, пока тот отступал на два шага и занимал новую огневую позицию. Затем Стрелец открывал огонь, рыцарь гасил барьер и перебегал к стрелку, поднимал перед ним заново защиту, и цикл повторялся. Два тела, работавших как механизм, молча, синхронно, где каждая деталь зависела от соседней.

Вернер не благодарил Стрельца за спасённую жизнь. Стрелец не напоминал об этом рыцарю. Между ними стояла вещь прочнее благодарности — зарождающееся боевое братство.

Маршал смотрел на это и думал: одна ночь, и перелом, на который он закладывал месяцы, произошёл сам собой. Речи, личный пример на стрельбище, выверенные аргументы в беседах с комтурами — всё это оказалось подготовительной работой, грунтовкой перед нанесением краски, которой стал бой. Когда рядом с тобой падает товарищ, а чужак в форме Стрельца спасает тебе жизнь тремя точными выстрелами, идеология отступает перед физиологией выживания. Тело запоминает, кому обязано следующим вздохом, и ни один орденский устав не перебьёт этого знания.

Дитрих оторвался от перил и спустился во двор, когда фон Зиверт объявил перерыв. Подошёл к комтуру, остановился рядом, окинув взглядом построение.

— Чередование стихий нужно закрепить жёстче, переработав состав магов, — произнёс маршал негромко. — Пусть в каждой паре будут разные стихии. Проконтролируй.

Фон Зиверт выслушал, коротко кивнул и записал замечание в блокнот, который носил в нагрудном кармане. Педант не спорил и не задавал уточняющих вопросов. Фон Ланцберг знал: это означало не покорность, а согласие. Саксонец спорил только тогда, когда считал замечание неверным.

К закату геоманты закончили каменную секцию. Свежая кладка блестела на северном участке стены серым монолитом, гладким и цельным, без единого шва. Пулемётное гнездо стояло рядом, вросшее в основание стены, как естественный выступ скалы: каменный короб с узкой амбразурой, достаточно толстый, чтобы остановить удар хитиновой лапы Стриги. Долматов проверил амбразуру, прогнал холостую наводку по всему сектору и остался доволен. В десяти шагах правее появилось второе гнездо для усиления огневой мощи.

Фон Ланцберг осмотрел работу и вернулся на колокольню, когда фон Зиверт начал второй цикл учений в нижнем дворе. Маршал хотел взглянуть на лес. С высоты колокольни, которую геоманты почти выправили и которая давала обзор на три километра, северное Пограничье выглядело как обычно: тёмная полоса ельника, уходившая до горизонта.

Первый доклад дозорного пришёл в сумерках. На северо-востоке замолкли птицы в лесу. Не на одном участке — по всему северному горизонту. Тишина, распространявшаяся от кромки леса вглубь Пограничья. Дитрих выслушал дозорного, задал два уточняющих вопроса и отпустил его.

Второй доклад поступил через час: замечено движение. Одиночные Стриги, пять или шесть, стягивались к монастырю с разных направлений. Не стаей, не в сопровождении Трухляков — поодиночке, медленно, словно шли на зов, который слышали только они.

Поведение не укладывалось в привычную картину. Стриги охотились стаями. Они возглавляли группы Трухляков, наводя тупую пехоту на цель и добивая то, что оставалось после первой волны. Одиночная Стрига, бредущая через лес без прикрытия, встречалась нечасто: раненая, отбившаяся от стаи, потерявшая Жнеца. Пять-шесть одиночных Стриг, стягивавшихся к одной точке одновременно и с разных сторон, не встречались вообще никогда. Для такого движения требовалась команда, а команду отдавал Жнец или, реже, Кощей.

Дитрих свернул развёрнутую на столе карту, убрал её в футляр и спустился во двор.

— Учения прекратить, — приказал он фон Зиверту. — Группы — на боевые позиции. Устав считать введённым в действие. С этого момента смешанные группы — штатное расписание, не эксперимент.

Саксонец сложил свисток в нагрудный карман рядом с блокнотом и повернулся к строю. Через тридцать секунд три группы уже расходились по стенам.

Маршал вернулся в комнату, служившую ему кабинетом, и снял с полки магофон. Ещё утром он связался с Молчановым в Гавриловом Посаде и с Платоновым в Угрюме, сообщив о ночном нападении. Сейчас требовалось дополнение. Дитрих отбил короткий текст Молчанову, не тратя времени на приветствия: «Аномальная активность Бездушных. Признаки нарастающей концентрации. Направление — северо-восток. Рекомендую повышенную готовность». Молчанов подтвердил. Аналогичный текст ушёл и русском князю. Через четверть часа Платонов перезвонил, и голос его звучал ровно, по-деловому:

— Информацию принял. Если потребуется подкрепление, сообщи — переброшу людей.

Дитрих поблагодарил и завершил разговор. Сел за стол, положил ладони на столешницу и просидел так минуту, глядя перед собой. Стриги тянулись к монастырю поодиночке. Вчерашнее нападение точно по слабому участку стены. Сегодняшняя новая волна. Каждый факт в отдельности можно было объяснить стечением обстоятельств. Всё вместе объяснялись хуже.

Ночью Бездушные атаковали.

Больше двух десятков, подтянувшихся из ближнего Пограничья за прошедшие часы. Быстрые, жёсткие, они ударили сразу по нескольким участкам стены — по северному, по восточному, по западному. Не скопом, а рассредоточенно, заставляя гарнизон растягивать оборону и перебрасывать резервы. Стриги были умнее Трухляков, подвижнее, бронированнее; хитиновые пластины на их грудных клетках держали автоматные пули на средней дистанции, и каждую тварь приходилось останавливать либо магией, либо сосредоточенным огнём штуцеров.

Смешанные группы фон Зиверта отработали так, словно тренировались неделями, а не полдня. Рыцари ставили барьеры на участках прорыва, сковывая Стриг магией, Стрельцы расстреливали лишённых подвижности тварей через амбразуры. На северной стене Вернер и его напарник-стрелок держали позицию вдвоём, пока подоспел резерв: рыцарь бил огненными кнутами, Стрелец всаживал пулю за пулей в стыки хитиновых пластин, туда, где броня расходилась при движении. Командные свистки фон Зиверта звучали чётко — три коротких, два длинных, один протяжный — и люди выполняли команды без заминки.

Через час бой закончился. Все Стриги были уничтожены. Пятеро рыцарей получили ранения — ушибы, рваные раны от хитиновых шипов, у одного сломана ключица. Один Стрелец погиб: Стрига сумела перемахнуть стену и добралась до него прежде, чем ближайший рыцарь успел сформировать барьер. Потери неприятные для одной ночи, но терпимые для двух десятков Стриг без поддержки Трухляков.

Утром Дитрих поднялся на колокольню.

Лес был тихим. Мёртвым. Ни пения птиц, ни шороха зверей, ни шелеста крыльев. Тишина стояла плотная, ощутимая, давившая на уши, как толща воды давит на барабанные перепонки ныряльщика. Маршал стоял у каменного парапета, обхватив перила руками, и смотрел на северо-восток. Ельник тянулся до горизонта чёрно-зелёной щёткой, неподвижный и безжизненный, словно нарисованные театральные декорации. Ни капли жизни.

Ощущение, которое он не мог сформулировать, давило изнутри. Не страх, не тревога. Гнетущее напряжение. Физическое, осязаемое, словно воздух стал гуще. Дитрих сталкивался с Бездушными не раз, рос в Ордене, который существовал ради борьбы с ними. Он знал этот привкус: металлический, мертвенный, оседавший на языке и слизистой горла. Привкус некроэнергии, пропитывавшей пространство. Так пахло перед Гоном. Маршал помнил прошлогоднюю волну, прокатившуюся рядом с Минском, когда Орден потерял несколько десятков рыцарей в стычке с авангардом Бездушных. Он знал, каков воздух перед приходом тысяч тварей.

Рассудок сопротивлялся выводу. Гон случился год назад. Два Гона подряд с таким интервалом были невозможны по всем известным данным — цикл составлял двадцать лет. Предвестников, весьма характерно выглядящих тварей, чьё появление сигнализировало о начале Гона, никто из дозорных не видел. Кощей этого региона, по рассказу самого Платонова, был уничтожен его рукой в Гавриловом Посаде. Откуда взяться тварям? Откуда взяться координации? Кто отправил вчера семьдесят Бездушных точно в слабое место стены, а сегодня пригнал два десятка одиночных Стриг со всех сторон?

Ответов у маршала не было. Была только тревога в груди и мёртвый лес перед глазами.

Дитрих развернулся и начал спускаться по винтовой лестнице колокольни. На полпути его перехватил Гольшанский, комтур с пылким темпераментом и привычкой ходить с мечом даже в нужник.

— Передай мой приказ, — коротко бросил фон Ланцберг. — Полная боевая готовность. Все рейдовые группы — назад, немедленно. Дозоры удвоить.

Гольшанский удивлённо вскинул брови, но не задал ни единого вопроса. Кивнул, развернулся и через минуту его голос уже звучал во дворе, собирая командиров. Фон Зиверт выводил свою смешанную группу на северную стену, распределяя рыцарей и Стрельцов по участкам в соответствии с черновым уставом, который с сегодняшнего утра перестал быть черновым. Долматов расставлял стрелков на огневые точки: два пулемёта на северной стене, один на восточной, снайперские пары на колокольне и на крыше трапезной.

Маршал вернулся в кабинет и снова взялся за магофон, отправив ещё два сообщения Молчанову и Платонову, соответственно: «Интенсивность атак нарастает. Нападения две ночи подряд, характер ударов меняется. Это не стая. Прошу подкреплений и указаний».

Он положил магофон на стол и подошёл к окну. Внизу, во дворе монастыря, рыцари и Стрельцы занимали боевые позиции. Смешанные группы двигались слаженно — рыцари на стены, стрелки к амбразурам, резерв в центральном дворе. Новая каменная секция на северном участке стены блестела свежей кладкой, крепкая, чистая, ровная. Хорошо, что успели. Вчера, с деревянным частоколом вместо камня, потери были бы больше. Завтра могло прийти что-то крупнее, чем два десятка Бздыхов.

И каменная стена окажется недостаточной.

Схватки начались в четвёртом часу утра.

Я проснулся от того, что Ярослава стиснула мою руку так, что хрустнули суставы. Она сидела на краю кровати, выпрямив спину, и дышала короткими рваными вдохами, вцепившись пальцами в моё запястье. Лицо её побелело, медно-рыжие волосы, расплетённые на ночь, прилипли ко лбу, а серо-голубые глаза смотрели прямо перед собой с выражением сосредоточенной злости, которое я привык видеть на поле боя.

— Рано, — выдавила она сквозь зубы. — Пока рано.

Я послал за Световым. Целитель прибежал через пять минут, босой, в наброшенном на плечи халате, с саквояжем в одной руке и амулетом диагностики в другой. Осмотр занял две минуты. Светов поднял голову, встретил мой взгляд и произнёс ровным профессиональным голосом:

— Всё в порядке, Ваша Светлость. Шейка раскрывается. Роды начались.

— Я знаю, что роды начались, — огрызнулась Ярослава, перехватывая деревянную спинку кровати побелевшими пальцами. — Мне нужен не диагноз, а подушка под спину. И уберите от меня этот амулет, от него фонит.

Светов послушно убрал артефакт и подложил подушку. Я пододвинул стул к изголовью и сел.

Прошёл час. Потом второй. Схватки приходили волнами с интервалом в семь-восемь минут, каждый раз заставляя Ярославу стискивать зубы и вцепляться в ближайший предмет. Чаще всего ближайшим предметом оказывалась моя рука. За два часа я перестал чувствовать пальцы на левой кисти, и эта мелкая деталь с кристальной ясностью показала мне границы моего могущества.

Я мог расколоть крепостную стену Сейсмическим импульсом. Мог перехватить контроль над заклинанием вражеского мага. Мог метнуть полутонный валун на сотню шагов и вогнать клинок из Сумеречной стали в череп Кощея. Всё это я проделывал неоднократно и мог бы повторить прямо сейчас, не задумываясь. Единственное, чего я не мог, это облегчить боль женщины, рожавшей моего ребёнка. Я сидел рядом, и моё присутствие успокаивало Ярославу, и это было единственное, чем я мог реально помочь.

Между схватками жена ненадолго расслаблялась, откидывалась на подушки и закрывала глаза. Передышки длились несколько минут, и за это время Ярослава успевала вернуть себе привычное выражение лица: насмешливое, острое, готовое к бою. Собственная беспомощность бесила её сильнее боли. Я видел это по тому, как она сжимала челюсти и как поблёскивали её глаза в полумраке спальни.

— Принеси мне отчёт Крылова по Ярославлю, — попросила она во время очередной передышки.

Я посмотрел на неё. Ярослава выдержала мой взгляд с невозмутимостью, которая далась ей, подозреваю, непросто.

— Всё равно не сплю, — добавила она, перехватив подушку поудобнее.

— Крылов подождёт.

— Хоть отвлекусь, — охрипшим голосом парировала она.

Я встал, нашёл на письменном столе нужную папку и передал жене. Ярослава раскрыла её на коленях и принялась читать, водя пальцем по строчкам, пока Светов проверял пульс и шёпотом отсчитывал интервалы между схватками.

Хильда рожала так же. Тысячу лет назад моя первая жена бесилась от кудахтанья повитухи и потребовала, чтобы ей принесли перо и пергамент, потому что хотела дописать начатое письмо. Я тогда сидел на похожем стуле и чувствовал себя так же бесполезно. Некоторые вещи не меняются даже за тысячу лет.

Стук в дверь раздался около семи утра. Тихий и осторожный.

Я поднялся, бросил взгляд на Ярославу. Она сосредоточенно изучала отчёт, прикусив нижнюю губу и хмурясь. Вышел в коридор и прикрыл дверь.

Родион стоял у стены, выпрямившись по-военному. Под мышкой он держал тонкую кожаную папку.

— Прошу прощения за беспокойство в ранний час, Прохор Игнатич, — произнёс Коршунов негромко, покосившись на закрытую дверь спальни. — Новости по семьям инженеров.

Я кивнул и повёл его в кабинет через коридор. Сел за стол, Родион остался стоять. Привычка, от которой не сумел отучиться.

— Вышли на семерых из шестидесяти восьми, — начал Коршунов, раскрывая папку. — Две семьи в Ливонии: Озолс и Фишер. Одна в Пруссии: семья Курта Нойманна. Четыре в Речи Посполитой и германских землях.

Он положил на стол лист с именами, адресами и пометками на полях.

— Результаты неоднозначные, — продолжил барон, который никак не мог привыкнуть к своему новому статусу, переложив папку в другую руку. — Жена Озолса согласилась ехать. Женщина практичная, у неё двое детей, один болеет, с деньгами туго, а тут ей обещают мужа, дом и жалование. Собирает вещи, готова выехать на днях.

— Фишер?

Коршунов качнул головой.

— Мать отказалась. Старуха семидесяти двух лет, глухая на одно ухо. Агент представился посредником, передал письмо сына. Она прочитала, заплакала и сказала: «Не мучайте старуху, мой мальчик мёртв». Письмо не убедило. Нужен голос. Я планировал устроить их разговор по магофону, но Фишер был на смене. Не удалось состыковать.

— Пусть Фишер позвонит матери сам. Голос сделает то, чего не сделает бумага.

Родион кивнул и отметил что-то в папке.

— С семьёй Курта проще: жена и тесть живут в пригороде Берлина. Жена готова выехать, тесть упирается, не хочет бросать мастерскую. Работаем.

— Дальше.

Разведчик перевернул страницу и помрачнел.

— Жена одного из техников, Бруно Хайнце, фрезеровщика из второго цеха, вышла замуж повторно два года назад. Живёт в Дрездене с новым мужем и ребёнком от первого брака.

Я откинулся в кресле, потёр переносицу. Предвидел подобное, но легче от этого не стало. Человек сидел в подземелье, точил детали для генератора, надеялся, что его ждут, но, увы, жизнь не стоит на месте. Нормальная человеческая реакция. Винить некого.

— Хайнце пока не говорить, — решил я. — Сначала разберёмся, что можно сделать. Ребёнок от Бруно?

— От него. Мальчик, пять лет.

— Ребёнок имеет право знать отца. Когда обнародуем Бастион, Хайнце сможет связаться с бывшей женой сам. До тех пор пусть работает спокойно. Одним разбитым сердцем из шестидесяти восьми мы ещё можем управлять. Семью десятками — нет.

Коршунов сделал пометку и перешёл к логистике. Вывоз семей из Ливонии и Пруссии требовал координации с агентурной сетью, которая и без того работала на пределе. Любой выезд семьи ценного специалиста мог привлечь ненужное внимание.

— Маршрут через Ригу исключён, — докладывал Родион. — Рижская таможня проверяет документы у каждого выезжающего, портовые смотрители докладывают канцелярии фон Рохлица. Ведём семью Озолса через Виндаву. Мелкий порт, контроль слабее, уже нашли человечка среди портовых чиновников. Фишера, когда мать согласится, поведём тем же путём.

— Прусские?

— Чуть проще. Торговый маршрут через Мемель, оттуда морем Ладоги и дальше посуху. Купеческие караваны ходят этим путём регулярно, одна семья растворится в потоке. Речь Посполитая и германские земли сложнее: расстояния больше, агентов меньше, языковой барьер. Нужно время.

Я кивнул. Бастион будет обнародован через несколько недель, если генератор продолжит работать в штатном режиме. Лучше бы, чтобы к тому моменту ливонские и прусские семьи были на нашей территории.

— Действуй, — сказал я. — И, Родион… ни одной семьи нельзя потерять. Я дал слово Бирману.

Коршунов убрал папку, коротко кивнул и уже развернулся к двери, когда пришло сообщение от Дитриха. Ознакомившись с ним, я нахмурил брови.

Атаки две ночи подряд. Маршал, прошедший с Орденом не один десяток боёв, писал: «Это не стая».

Я сфокусировался на Воинской связи и мысленно потянулся к Ордену.

Ощущение пришло сразу. Не образ, не звук, а давление, тугое и влажное, как туча, набухшая грозой. Шестьсот рыцарей, напрягшихся, вставших в строй, готовых к удару. Их тревога текла по связи тёплым гулом, и в этом гуле я различил нечто, чего не ожидал: у тревоги был привкус. Мертвенный, знакомый до тошноты. Привкус некроэнергии, насыщавшей воздух.

Монастырь стоял в тридцати километрах от Гаврилова Посада. Между ними — лес, Пограничье и ничего больше. Если Орден падёт, Посад окажется без прикрытия с северо-востока. Там, под землёй, генератор, станочный парк, литейная, алхимическое крыло. Там Бирман с его «мертвецами», которым я обещал жизнь. Там Арсеньев, Зарецкий, Чернышёв, Молчанов и сотни гражданских. Там всё, что мы строили пять месяцев.

В теории монастырь мог отбиться. Шестьсот рыцарей и полсотни Стрельцов за каменными стенами, с пулемётами и магической поддержкой. Даже три сотни Бездушных не представляли бы для них смертельной угрозы. Дитрих фон Ланцберг — не новичок в боях, что он и доказал под Минском.

Вот только что-то не давало мне покоя. Всё это происходило именно сейчас. Бастион почти запущен, генератор работает, до обнародования считаные недели. Кощей мёртв. Откуда тварям взяться в таком количестве? Кто их направляет? Два Гона подряд с коротким интервалом невозможны, и всё же давление через Воинскую связь ощущалось именно так.

Я встал из-за стола, и Коршунов смотрел на меня, ожидая приказа.

— Федота ко мне, — распорядился я. — Буйносова и Ленского. Гвардию поднять по тревоге. Готовим экспедиционный отряд для выдвижения на помощь Ордену.

Родион вышел, а в моей голове пронеслась череда мыслей.

Когда я вернулся в спальню, Ярослава отложила папку Крылова и посмотрела на меня. Явно увидела что-то в моём лице, потому что рука её, тянувшаяся к стакану с водой, остановилась на полпути.

— Что случилось? — спросила коротко жена.

— Бездушные стягиваются к монастырю Ордена. Дитрих просит подкрепление.

Ярослава молчала секунду. Потом медленно откинулась на подушки и закрыла глаза. Следующая схватка накатила, и я видел, как напряглись мышцы на её шее и побелели костяшки пальцев, сжавших край простыни. Когда боль отступила, жена открыла глаза. Штормовые и одновременно ясные.

— Тогда езжай, — произнесла Ярослава спокойно. — Если Орден падёт, Посад останется без прикрытия.

— Знаю.

— Тогда зачем стоишь?

Я наклонился и поцеловал её в лоб. Кожа была горячей и влажной от пота. Ярослава перехватила мою руку, сжала, задержала на мгновение, и отпустила.

— Прохор.

Я обернулся у двери.

— Если не вернёшься к тому моменту, когда я рожу, — произнесла жена с ехидцей, глядя мне прямо в глаза, — я назову ребёнка без тебя, каким-нибудь Вениамином, и протестовать будет поздно!

Угол моего рта дёрнулся вверх. Я вышел из спальни и закрыл за собой дверь.

В коридоре уже ждал Федот. Я посмотрел на него и начал отдавать приказы.