Император Пограничья 22

Глава 4

Сигнальный рог разорвал тишину, и Дитрих открыл глаза раньше, чем звук успел отразиться от каменных стен кельи. Низкий, протяжный рёв в два тона. Сигнал ночного дозора: множественный контакт. Тело сработало мгновенно: ноги нашли пол, пальцы отыскали брошенные на стул штаны и задвинутые под лежанку сапоги, через секунду перевязь с мечом легла на привычное места. Маршал застегнул последнюю пряжку облегчённого нагрудника, подхватил плащ и выбежал в коридор, который встретил его топотом десятков ног, лязгом металла и бранью на трёх языках. Фон Ланцберг протиснулся к выходу, получив чьим-то локтем по рёбрам, и выскочил во двор.

Ночной воздух ударил в лицо сыростью. Луна висела низко, подсвечивая северный склон за монастырскими стенами холодным белёсым светом, и в этом свете маршал увидел то, чего ожидал рано или поздно, но предпочёл бы увидеть при свете дня. Шесть десятков Трухляков неслись по склону плотным строем, покачиваясь на деформированных конечностях, а за их спинами, выше по склону, угадывались пять массивных силуэтов Стриг, набиравших разгон. Луна посеребрила ороговевшие наросты на плечах ближайшей твари.

Крупный набег, почти волна.

Дитрих перевёл взгляд на северную стену и мысленно выругался. Каменную стену закончили ещё в ноябре, как и обещали Платонову. Закончили везде, кроме северного участка, где она простояла все эти месяцы, после чего просела и треснула по всей длине: рыхлый грунт на склоне не выдержал осенних дождей, фундамент поплыл, и двадцатишаговый фрагмент пришлось разбирать до основания. Геомантов, способных укрепить породу, как раз забрали в Гаврилов Посад на срочные работы по Бастиону. Пришлось поставить временный частокол на месте разобранной кладки. Теперь этот частокол выглядел так, словно его можно было повалить хорошим толчком: дожди подмыли землю и под брёвнами, почва осела, несколько столбов накренились внутрь. Маршалу доложили о проблеме накануне, ремонт назначили на завтра. Бездушные ждать не стали.

Шестьсот рыцарей и полсотни Стрельцов. На бумаге это означало абсолютный перевес. На практике всё зависело от того, как быстро шестьсот пятьдесят человек, поднятых среди ночи, сумеют превратиться из сонной толпы в боевую единицу.

Превращение, увы, шло весьма скверно.

Рыцари выбегали из казарм с клинками наголо, на ходу активируя различные чары, и устремлялись к северной стене. Стрельцы, подхватив автоматы и подсумки с боеприпасами, бежали к огневым точкам на монастырских галереях. Два потока столкнулись на узких каменных лестницах, ведущих вниз и наверх. Кто-то из рыцарей рявкнул по-немецки «Weg!», требуя дорогу. Стрелец выругался по-русски, споткнувшись о чьи-то ноги. Тяжёлое тело в латах оступилось на мокрых ступенях, покатилось по ступеням, сшибая ещё двоих. Ругань на множестве языков слилась в единый хриплый гомон, и на несколько секунд лестница оказалась наглухо закупорена пробкой из людей, брони, проклятий и стволов, упёртых в чужие спины. Славу богу, что ничей автомат или штуцер не пальнул в упор, превратив хаос в настоящий кошмар кровавой междоусобицы.

Фон Ланцберг оценил хаос с крыльца, мгновенно просчитал направления ударов и побежал к северной стене. Отдавать команды в этом хаосе означало добавить ещё один голос к десятку орущих. Вместо этого маршал сосредоточился на главном: уязвимый частокол и пять Стриг, которые в любой момент могли ворваться во двор.

Он не успел.

Бой закипел у стен раньше, чем гарнизон успел выстроиться. Первые Трухляки достигли покосившегося частокола, навалились массой, и два бревна с хрустом вывернулись из раскисшей земли. Частокол лёг с треском, какой издаёт хребет лошади, когда на неё падает дерево. Дитрих слышал этот звук однажды, под Кальзбергом, и запомнил навсегда.

В образовавшийся пролом хлынула серая масса истлевшей и гниющей плоти. Рыцари северного сектора встретили их клинками и магическим огнём, и ночь расцвела вспышками заклинаний. Зачарованные мечи вспарывали Трухляков, отсекая конечности и раскалывая черепа. Пиромант из второго капитула метнул огненную дугу, и двое тварей в переднем ряду вспыхнули, заваливаясь друг на друга. Со стен загрохотали автоматы, пули рвали укреплённую изменённую плоть, не всегда убивая с первого попадания, но замедляя, валя на землю, давая клинкам закончить работу. Непривычная связка, которая до сих пор вызывала споры на рейдах.

Дитрих занял позицию рядом с соратниками, выжигая Трухляков точечными импульсами пиромантии: не расточительные огненные шары, а тонкие, раскалённые нити. Одна прошла через коленный сустав Трухляка, перерезав сухожилие. Вторая нить вошла в глазницу следующего, проплавив затылочную кость. Стриги ещё не вошли в бой, и резерв следовало беречь.

Потом раздался визг.

Одна из Стриг перемахнула через пролом в частоколе, проскочила мимо сражавшихся у стены рыцарей и оказалась во внутреннем дворе, между часовней и трапезной. За трапезной располагались палатки послушников, мальчишек пятнадцати-семнадцати лет, ещё не прошедших посвящение, среди которых было много ребят, набранных по окрестным сёлам. Между тварью и спящими послушниками стоял Вернер с двумя десятками ортодоксов.

Грузный саксонец действовал мгновенно. Магический барьер развернулся перед ним: полукруг молочно-белого свечения, плотный, с чётко прорисованной структурой силовых линий. Стрига врезалась в щит на полном ходу. Землю под сапогами Вернера вспучило, саксонец проехал назад на полшага, мышцы на загривке вздулись буграми, и барьер затрещал, по его поверхности побежали молочно-белые разряды. На долю секунды маршал подумал, что щит лопнет. Вернер удержал его, стиснув зубы так, что желваки натянули кожу щёк.

Тварь отпрянула. Вернер контратаковал: огненный кнут хлестнул Стригу по левому боку, прожигая полосу в ороговевшей шкуре. Игнорируя боль, тварь, отскочила вбок, обходя протвника с фланга. Вернер развернулся, выбросил второй хлыст и промахнулся. Плетёная огненная лента врезалась в стену часовни, выбив сноп каменной крошки. Стрига оттолкнулась задними лапами и прыгнула.

Три выстрела ударили из темноты. Пули вошли в правый бок твари, там, где огненный хлыст истончил ороговевший слой. Стригу крутануло в воздухе, она рухнула на землю у ног Вернера, скребя когтями по размокшей грязи. Саксонец не потратил ни мгновения. Огненный хлыст обрушился на тварь в упор, обвился вокруг шеи и полыхнул ослепительно белым, зарываясь внутрь туши. Стрига загорелась, забилась, скребя когтями по земле, и затихла, распространяя густой чёрный дым и вонь горелого мяса.

Стрелец стоял у стены часовни, упёршись спиной в камень, автомат прижат к правому плечу. Молодой парень, лет двадцати трёх лет или даже моложе. Он прибежал сюда без приказа, увидев, куда направляется прорвавшаяся тварь, и на свой страх и риск занял единственную позицию, откуда открывался сектор обстрела двора. Вернер тяжело дышал, уставившись на дымящийся труп Стриги. Потом повернул голову и посмотрел на Стрельца. Тот уже перезаряжал автомат, вщёлкивая свежий магазин, и на рыцаря даже не взглянул. Ждал следующую тварь.

С другой стороны монастыря располагалась площадка, где сбилось много молодых послушников. Оттуда закричали пронзительным срывающимся голосом. Вторая Стрига прорвалась именно туда. Мальчишки метались между палатками, не зная, куда бежать. Когда-то бывшая медведем тварь, громадная, горбатая, с клочьями шерсти на покатых плечах, стояла посреди площадки, поводя тяжёлой головой из стороны в сторону, выбирая жертву. Послушники сбились у дальней стены, прижимаясь друг к другу.

Первым открыл огонь низкорослый матёрый Стрелец. Он встал на колено у входа между двух палаток, прижал приклад к плечу и стал бить короткими очередями, целясь в морду и шею. Пули рвали кожу, высекали искры из ороговевших наростов на черепе, заставляли тварь дёргать головой, но не могли пробить достаточно глубоко. Стрига повернулась к стрелку, зарычала так, что у ближайших послушников подогнулись колени, и двинулась на него. Стрелец продолжал стрелять, отступая, перезарядил на ходу и снова ударил очередью.

Фон Альтхаус выбежал из-за угла зданий и без промедления бросился наперехват. Светловолосый, с прямой спиной и надменным подбородком, Курт не выглядел человеком, способным принять помощь от «сиволапого мужика с пищалью». Однако сейчас он вскинул руки, и ледяной поток ударил в конечности Стриги, сковывая суставы, замедляя движения. Передние лапы твари покрылись коркой инея, задние заскользили по промёрзшей земле. Стрига взревела, пытаясь вырваться из ледяных оков, и молодой рыцарь вложил в заклинание ещё один импульс, заморозив суставы окончательно.

— Бей! — рявкнул фон Альтхаус по-русски, единственным словом, которое пришло на ум.

Стрелец отбросил бесполезный автомат, повисший на ремне, вскинул со спины штуцер «Громовержец», тяжёлый и крайне разрушительный на близкой дистанции, и всадил три пули в раззявленную пасть, буквально взорвав заднюю стенку черепа на выходе. Стрига рухнула и затихла.

Фон Альтхаус опустил руки. Стрелец опустил штуцер. Они посмотрели друг на друга. Послушники, сбившиеся в кучу за палатками, молча глядели на обоих. Ночной воздух пах палёной шерстью, кровью, порохом и мокрой землёй.

К рассвету всё закончилось. Шестьдесят три Трухляка и пять Стриг лежали грудами обгоревшей и изрубленной плоти на склоне, у пролома в стене и во дворе монастыря. Потери гарнизона легли на совесть маршала тяжёлым грузом вместе с первыми лучами солнца: трое послушников убито, рыцарь из третьего капитула тяжело ранен, Стрига рассекла ему бедро до кости. Двое Стрельцов погибли, трое ранены.

Фон Ланцберг обошёл двор, осматривая последствия ночного боя. У часовни он увидел Вернера. Саксонец стоял неподвижно, скрестив массивные руки на груди. Перед ним, привалившись спиной к каменной стене, сидел тот самый молодой Стрелец. Парень чистил автомат, разложив детали на расстеленной тряпке. Руки его были в крови, вероятно чужой, засохшей коричневой коркой под ногтями и в трещинах кожи. Форма порвана на левом плече, рукав болтался нелепым лоскутом.

Вернер подошёл ближе. Стрелец поднял глаза. Саксонец протянул руку вниз, к сидящему. Молча. Русского ему не хватало, чтобы сказать то, что следовало сказать, а немецкого парень не понял бы. Впрочем, слова и не требовались. Стрелец положил снятую затворную раму на тряпку, вытер ладонь о штанину и пожал протянутую руку. Вернер кивнул, развернулся и ушёл. Лицо его по-прежнему оставалось каменным, кулаки по-прежнему сжаты, но что-то в развороте плеч стало другим.

За спиной фон Ланцберга, в дальнем углу двора, двое рыцарей из накрывали тела погибших Стрельцов серо-чёрными орденскими плащами. Никто не просил их об этом. Никто не приказывал. Они просто сняли плащи с плеч и расстелили поверх мёртвых, расправив складки, как расправляют знамя над павшим товарищем.

Дитрих стоял у пролома в северной стене и смотрел на поле с телами Бездушных. Утренний туман стелился по склону, обволакивая серые бугры мёртвой плоти. Маршал думал не о добыче в виде кристаллов Эссенции, не потерях и не о проломе, который предстояло заделать. Фон Ланцберг думал о том, что ночью монастырь держали не рыцари Ордена и не Стрельцы Платонова по отдельности. Его держали люди, которые ещё недавно не могли договориться, кому из них стоять первым в очереди к умывальнику. Бездушные оборвали этот спор эффективнее, чем мог бы любой приказ маршала.

За пять месяцев совместных рейдов в Пограничье отношения между двумя столь непохожими фракциями как-то притёрлись, люди научились обходить острые углы. Ругань на вылазках случалась реже, Гольшанский перестал игнорировать фланговые рекомендации Долматова, а молодые ортодоксы постепенно привыкли к тому, что за спиной работают стволы, а не пустота. Новый ритуал поглощения Эссенции вкупе с щедрыми вливания со стороны убитых Бздыхов и князя Платонова ускорили рост рыцарей так, что некоторые за считанные месяцы прибавили столько, сколько прежде набирали годами, и благодарность за это тихо, исподволь разъедала старое презрение к Платонову и его людям. Трения не исчезли, но перешли в рабочее русло: спорили о тактике, о распределении добычи, о том, кому стоять в авангарде. Нормальные солдатские споры, из которых складывается армия. Дитрих фиксировал каждый сдвиг, вёл счёт в голове, и по его расчётам до настоящего перелома оставались ещё месяцы. Ночной бой перечеркнул эту арифметику. Рейды учили людей работать вместе, ритуал давал рыцарям повод пересмотреть отношение к тому, кто этот ритуал передал. Всё это было фундаментом. Однако плащи на мёртвых Стрельцах выросли не из рейдов и не из ритуала. Для этого нужно было вместе пережить ночь, в которой умирают свои и чужие перестают быть чужими.

В трапезной, куда Дитрих зашёл через полчаса, стоял запах каши и горячего чая. Рыцари и Стрельцы сидели за длинными дощатыми столами, ели молча, сосредоточенно, однако привычного разделения на два лагеря не наблюдалось. Курт фон Альтхаус сидел не на своём месте, среди ортодоксов, а в конце стола, где расположились четверо Стрельцов. Молодой рыцарь ел кашу, опустив глаза в миску. Матёрый Стрелец, с которым они вместе убили Стригу, молча пододвинул к нему чайник. Фон Альтхаус принял его, налил себе ароматную янтарную жидкость и вернул, поблагодарив кивком.

Дитрих устало вытянул ноги и успел закинуть в себя две ложки каши, когда справа выросла фигура фон Зиверта. Педантичный комтур выглядел так, словно не спал всю ночь, что было правдой. Герхард остановился у стола и произнёс:

— На основе сегодняшнего боестолкновения мне нужно переписать тактический устав для смешанных групп, — голос его звучал ровно, деловито, без тени эмоций. — Разрешите приступить.

Дитрих посмотрел на комтура и отрывисто кивнул. Трещина, которую он высматривал в стене между рыцарями и Стрельцами с первого дня, наконец, расширилась, став оконным проёмом.

Оставшись один за столом, фон Ланцберг допил чай и поставил кружку на стол. Мысли, которые маршал гнал прочь с момента, когда увидел северный склон в лунном свете, теперь заняли центральное место.

Почти семь десятков Бездушных атаковали укреплённый монастырь с гарнизоном в шестьсот с лишним клинков. Пограничье окружало монастырь со всех сторон, и твари регулярно пробовали на зуб людские поселения. Дитрих провёл в Белой Руси достаточно лет, чтобы отличить случайную стаю от чего-то иного. Случайные стаи не сбивались в таком количестве с пятёркой Стриг за спиной. Случайные стаи не ломились в укреплённый периметр. Обычно Бездушные обходили такие места стороной, выискивая добычу полегче. Деревни, одинокие путники, торговые обозы. Тварям хватало инстинкта, чтобы не лезть на рожон.

Эти полезли.

Слишком целенаправленное движение. Слишком точный выбор слабого участка стены, словно кто-то подсказал тварям, где именно находится подмытый грунт и покосившийся частокол. Маршал одёрнул себя: Бездушные не обладали разумом в привычном понимании, и приписывать им тактическое мышление означало скатиться в суеверия, которыми грешили ортодоксы. Совпадение. Неудачное стечение обстоятельств, каких в Пограничье случалось по десятку на сезон. Тварям хватало рудиментарного инстинкта, чтобы найти слабину в обороне. Геоманты укрепят землю, плотники поставят новый частокол, дозоры удвоят.

Логика говорила одно. Чутьё, которое ни разу не подвело фон Ланцберга, говорило другое. Не мысль, а что-то физическое, тянущее под рёбрами.

Дитрих встал из-за стола и пошёл к выходу. Прежде чем заняться ремонтом стены, следовало отправить донесение Платонову. Пусть князь сам решает, стоит ли обращать внимание на нехорошее предчувствие маршала, у которого нет ни единого доказательства, кроме почти семидесяти мёртвых Бздыхов, заглянувших на огонёк.

Бирман перехватил меня на лестнице, ведущей к машинному залу. Я спускался с Молчановым, обсуждая графики поставок рунных сплавов, когда кёнигсбержец шагнул из бокового прохода и молча встал на пути.

— Уделите мне несколько минут, Ваша Светлость? — произнёс он, глядя мне в глаза. — Наедине.

Молчанов покосился на меня вопросительно. Я кивнул ему, и свежетитулованный барон отошёл к лестничному пролёту, заложив руки за спину.

Бирман не из тех, кто тратит чужое время. За пять месяцев совместной работы я видел его улыбающимся ровно один раз, когда замкнутый цикл заработал и мы получили первую успешную плавку. Если этот человек просил о личной беседе, значит причина имелась веская.

Мы прошли по коридору к комнате для отдыха персонала. Небольшое помещение с низким потолком, вырезанное в каменной породе геомантами ещё в ноябре. Каменные стены побелили, и от этого комната выглядела светлее, чем коридоры снаружи

Два стола, скамьи вдоль стен с брошенными на них суконными подушками, лампа со светокамнем на крюке, раковина и простенький артефактный чайник, не требующий огня для нагрева, жестяные банки с сахаром, кофе и чаем, а также пачка галет. Кто-то приклеил на стену вырезанную из газеты фотографию полуобнажённой модели, рекламирующей породистых орловских рысаков. На вешалке у входа висели три рабочих халата, рядом на полке выстроились четыре кружки с несмытыми следами чая. Технологи здесь провели больше часов, чем в любом другом помещении Бастиона, включая собственные каморки.

Инженер сел напротив. Положил ладони на стол, сцепив пальцы. Руки у него были крупные, с въевшейся в кожу металлической пылью, которую не отмывало никакое мыло. Седая щетина на бледных щеках, усталые глаза с покрасневшими белками. Бирман выглядел старше своих лет, и я подозревал, что выглядел так ещё в Минске.

— Я хочу спросить о людях, — сказал он по-русски, с тем жёстким акцентом, который за пять месяцев не смягчился ни на йоту.

Я не спешил задавать уточняющие вопросы, а Бирман не торопился развивать свою мысль.

— Генератор работает, — продолжил он. — Станочный парк вышел на режим. Алхимическое крыло подключено. Литейная плавит сплавы по графику. Всё идёт к тому, что в обозримом будущем Бастион станет публичным. Верно?

— Верно, — подтвердил я.

— Когда это произойдёт, что будет с нами?

Я откинулся на скамье, упёршись лопатками в каменную стену, и посмотрел на собеседника внимательнее.

— Со мной и моими товарищами, — уточнил он. — Семь десятков человек, которые четыре года прожили под землёй в Минске, потом полгода под землёй здесь. Мы казнены. Документов, как и подданства, нет. Ступить на поверхность мы формально не имеем права. За себя я не прошу. У меня никого нет.

Бирман развёл сцепленные пальцы, и я заметил, что костяшки побелели. Кёнигсбержец держал руки сжатыми сильнее, чем казалось.

— У Озолса в Митаве осталась одинокая мать. Она не знает, что сын жив. У Фишера в Риге жена и дочь, — произнёс он тише. — Жена наверняка считает его мёртвым. Дочери было семь, когда он отправился в деловую поездку. Сейчас ей двенадцать. У Якуба в Праге младшая сестра.

Бирман называл имена ровным голосом, загибая пальцы, как загибал бы при перечислении неисправных узлов в турбине. Деловито и точно. Именно эта деловитость сказала мне больше, чем слова: инженер готовил этот разговор долго, отсекая всё лишнее, оставляя сухие факты.

— Эти люди пошли за вами, Ваша Светлость, — продолжил Бирман, — из расчёта. Думаю, вы это прекрасно понимаете. В одиночку через чужие страны, через леса с тварями, без документов и денег, они бы не добрались никуда. Поэтому они работали. Терпели. Понимали необходимость. В Минске они пытались выжить, и этого хватало, чтобы не думать ни о чём другом. Переезд сюда… — он замялся, потёр переносицу, — переезд изменил дело. Появилась надежда, и люди стали ждать. А ожидание, Ваша Светлость, изматывает сильнее подвала. Это чертовски тяжело, когда видишь цель, но не знаешь, когда до неё дойдёшь…

Кёнигсбержец замолчал, собираясь с мыслями. Потом заговорил снова, и голос его стал ещё суше, словно инженер намеренно убирал из него всё, что могло показаться жалобой.

— Петерис последнюю неделю работает рассеянно. Ошибки, которых раньше не допускал. Вчера перепутал допуск на подшипнике. Молодой часовщик из Данцига, Вальтер, перестал разговаривать с товарищами. Сидит, ест, работает, ложится спать. Ни слова за три дня. Якуб тихонько запил, — Бирман загнул ещё один палец. — Пока немного, пока это управляемо, но я знаю своих людей, Ваша Светлость. Если не дать им перспективу, через два-три месяца начнётся разброд. Кто-то забросит работу, кто-то попытается бежать, и бежать ему будет некуда, и он это понимает, но человек без перспективы перестаёт думать рационально.

Я слушал, не перебивая. Бирман имел право договорить, и не только потому, что его люди составляли основу производства. Он имел право, потому что проблема действительно назрела, а я слишком долго откладывал этот разговор.

Когда кёнигсбержец закончил, я несколько секунд сидел молча, перебирая в голове цепочку последствий и различные варианты. Как частенько и бывает в жизни, каждое решение порождает три новых проблемы.

Написать обычное письмо семье означало раскрыть, что «казнённый» жив. Перехваченное письмо свяжет Гаврилов Посад с Минском и подтвердит Бастионам то, что они пока лишь подозревают. Орден разгромлен, но его союзники в Европе никуда не делись. Отказать Бирману означало потерять этих людей. Не через два месяца и не через три. Я потерял бы их в тот момент, когда произнёс бы слово «нет». Надежда, которую дал им переезд из минских подвалов, превратилась бы в уверенность, что их внаглую используют. А люди, убеждённые в том, что их используют, работают ровно до тех пор, пока не найдут способ сбежать или, того хуже, навредить.

— Карл, — обратился я к нему по имени, и собеседник чуть выпрямился на скамье, — я не буду врать, что не думал об этом. Думал. Просто не рассчитывал, что вопрос встанет так скоро.

Встав, прошёлся по комнате. Потолок здесь был низкий, и мне приходилось чуть наклонять голову, проходя от стены к стене.

— Прямой контакт с семьями до обнародования Бастиона исключён, — сказал я, остановившись у стола. — Перехваченное письмо похоронит всё, что мы строили. Стоит специалистам из Минска воскреснуть на территории Гаврилова Посада, и любой аналитик за полдня свяжет одно с другим. Бастионы получат подтверждение, которого им не хватает. Это первое.

Бирман слушал, не отводя глаз.

— Второе. Часть твоих людей родом из Ливонии. Озолс из Митавы, Фишер из Риги. Я разбил ливонскую армию полгода назад, и фон Рохлиц не из тех, кто это забывает. Если до него дойдёт, что подданные Ливонии, считавшиеся мёртвыми, обнаружились на моей территории, их семьи окажутся в опасности. Рохлиц может решить, что родственники этих людей представляют собой рычаг давления. Шантаж, заложники, попытка выжать из инженеров секреты производства через угрозу семьям. Я не знаю этого человека достаточно хорошо, чтобы утверждать, что он на это способен, но я не знаю его и достаточно хорошо, чтобы утверждать обратное.

Бирман медленно кивнул. Он прекрасно понимал безжалостную логику политики.

— Поэтому, — продолжил я, — семьи нужно вывезти до обнародования. Физически. Из Ливонии, из Пруссии, из Речи Посполитой, из Венгрии, откуда бы они ни были. Если они, конечно, захотят ехать. Найти, связаться, вывезти в Содружество, расселить на моей территории, и только после этого объявлять о Бастионе.

Бирман подался вперёд. Скамья скрипнула под ним.

— Это… — начал он и запнулся, кадык дёрнулся на жилистой шее. — Это десятки семей, Ваша Светлость. В разных странах. Некоторые, может быть, уже переехали. Некоторые жёны… — он осёкся, потёр большим пальцем ребро стола, — некоторые жёны могли выйти замуж снова, думая, что мужья мертвы. Пять лет… И некоторые просто не поверят.

— Знаю, — сказал я, садясь обратно. — Каждый случай индивидуален. Процесс растянется на недели, может быть дольше. Мой начальник разведки займётся этим лично. Операция будет идти параллельно: поиск, установление контакта, организация переезда тем, кто согласится.

Я наклонился вперёд, упёршись локтями в стол.

— И главную роль в этом сыграют сами твои люди, Карл. Они напишут письма своим семьям. Собственноручно, тем почерком, который жена или мать узнают с первого слова. Эти письма не пойдут почтой. Их доставят мои агенты лично в руки, как доказательство, что человек жив. Для тех случаев, где письма будет недостаточно, мы передадим семьям магофоны. Пусть Фишер поговорит с женой голосом. Пусть она услышит его и поверит.

Бирман уставился на свои руки, лежавшие на столе. Пальцы, которые минуту назад сжимались в замок с побелевшими костяшками, теперь лежали раскрытыми ладонями вверх, и я видел, как по ним проходит дрожь. Мелкая, от запястий к кончикам. Кёнигсбержец заметил это сам, сжал кулаки и убрал руки под стол.

— И чтобы окончательно расставить все точки над «i». После обнародования, — добавил я, — твои люди и их семьи получат статус подданных княжества. Со всеми правами, которые из этого следуют. Жильё в городе, достойное жалование, защита. Твои соратники слишком долго работали в подвалах, считаясь мёртвыми. Когда мир узнает об этом Бастионе, мир узнает и о людях, которые его построили. И эти люди выйдут из-под земли вместе с ним, как высококлассные специалисты, которых ценят, а не как скелеты, которых прячут в шкафу.

Бирман сглотнул. Провёл ладонью по лицу, жёстко, от лба к подбородку, как будто пытался стереть выражение, которое не привык носить.

— Ваша Светлость, — начал он, и голос сорвался на первом слоге. Кёнигсбержец прокашлялся, стиснув челюсти. — Я передам вашим людям списки. С именами, адресами, всем, что знаю. Сегодня же.

— Передай майору Молчанову, — сказал я. — Он найдёт тебя к вечеру, а уж Степан Игоревич передаст информацию куда нужно.

Бирман встал. Выпрямился, одёрнул рабочий халат. Потом протянул мне руку. Рукопожатие у инженера было жёстким, и он сжал мою ладонь обеими руками, чего не делал никогда прежде. Держал секунду дольше, чем следовало, и отпустил резко, словно поймал себя на слабости.

— Спасибо, — выдавил собеседник.

Развернулся и вышел, споткнувшись на пороге о приступку, которую проходил сотни раз без единой запинки. Дверь закрылась за ним.

Я достал магофон, покрутил его в пальцах, думая о том, что скажу Коршунову. Разговор предстоял длинный.