Император Пограничья 22

Глава 12

За нашей спиной остался Суздаль с полем, утыканным обсидиановыми иглами. Впереди лежали несколько часов марша до Гаврилова Посада. По прямой расстояние казалось пустяковым. По факту дорога проходила через территорию, которую Бездушные превратили в свои охотничьи угодья.

Движение превратилось в непрерывный бой. Группы Трухляков по двадцать-тридцать голов вываливались из леса на дорогу, как будто кто-то выдавливал их из чащи. Стриги атаковали фланги колонны, бросаясь из подлеска с тупым упрямством хищников, которые не чуют опасности. Одиночные твари кидались из канав и кустарников, порой прямо под ноги лошадям. Гвардия Федота шла в авангарде: усиленные бойцы сносили каждую группу за минуты, отработанными движениями, без лишнего шума. Колонна двигалась, но замедлялась, растягивалась, теряла темп с каждой стычкой.

Василиса работала издали геомантией. Каменные шипы поднимались поперёк лесных троп, откуда лезли твари, превращая подходы в непроходимые полосы. Полосы не убивали, зато задерживали: Трухляки натыкались на каменные гребни и топтались у препятствий, пока пулемётчики накрывали их шквалом пуль. Скальд засекал скопления тварей на полкилометра вперёд, ворон кружил над колонной и бросал мне образы: группа справа, за ельником, ещё одна слева, у ручья. Я корректировал маршрут, перенаправлял фланговое охранение, тасовал отряды, позволяя им отдыхать.

Сигурд рубился в авангарде рядом с гвардейцами. Призрачный каркас волка мерцал вокруг него серебристой дымкой, удлиняя его руки и ноги, превращая каждое движение в нечто среднее между человеческим и звериным. Секира работала без остановки, рассекая Трухляков от ключицы до пояса. Кронпринц двигался молча, сосредоточенно, без той показной ярости, которой грешили молодые берсерки. Федот держался рядом с ним, прикрывая молодого наследника от случайной и глупой смерти.

Каждая остановка отнимала минуты. Минуты складывались в часы. Через Воинскую связь я чувствовал монастырь, и с каждым пройденным километром ощущение становилось отчётливее. Колоссальное давление, усталость, заливавшая гарнизон густой тёмной волной. Жизни гасли одна за другой, как угли под дождём. Каждый обрыв нити отдавался острым уколом где-то под рёбрами. Дитрих был жив, я чувствовал его присутствие — яркое, горячее, упрямое. Он горел. Выкладывался до дна. Его люди держались, но резервы таяли, и вместе с ними таяла их решимость.

Три с лишним часа вместо полутора, на которые я рассчитывал.

Когда колонна вышла из леса на подступы к Гаврилову Посаду, я увидел картину, к которой готовился, но которая заставила меня стиснуть зубы. Острог был в осаде. Тысячи Трухляков и сотни Стриг облепили каменные стены города с трёх сторон, копошась у основания кладки, карабкаясь по телам друг друга. Два Жнеца координировали тварей: один на северном фланге, второй на восточном. Их тёмные силуэты покачивались на суставчатых конечностях, и ядра в грудных полостях пульсировали размеренно, как метрономы. Они прощупывали оборону, пока ещё не вступив в полную силу.

Стало ясно: хотя волна Бездушных шла с северо-востока и первый удар пришёлся на монастырь, к нему стянулась лишь часть. Значительные силы обтекли монастырь севернее и южнее и вышли напрямую к Гаврилову Посаду, зажав острог в клещи. Без монастыря, оттянувшего на себя основную массу тварей, Посад не выстоял бы.

Острог оборонялся. Грохотала артиллерия. Полевые орудия и миномёты лупили по скоплениям Трухляков на подступах, поднимая фонтаны земли и хитиновых обломков. Пулемёты стучали с каменных стен, расчищая пространство перед укреплениями. Стрельцы работали методично, экономя патроны. Вольные охотники, те, что не сбежали, дрались на стенах рядом с солдатами, перезаряжая огнестрел негнущимися от страха пальцами. Острог пока держался, но вечно он стоять не мог.

Я отдал приказ по амулету связи, и армия ударила тварям в спину.

Крестовский принял боевую форму первым. Трёхметровая фигура, покрытая костяными пластинами, ворвалась в ряды тварей, окружавших северного Жнеца. Матвей двигался с тяжёлой целеустремлённостью носорога, сметая Трухляков одним взмахом и прорубая себе дорогу к цели. Жнец развернулся к нему, качнув хитиновыми лезвиями на суставчатых конечностях и ударил телекинезом. Крестовский даже не замедлился, лишь яростно взревел, принимая удар, что мог бы переломать любого другого человека.

Он врезался в тварь с разбегу, вцепившись в переднюю конечность обеими руками, и рванул. Хитин затрещал, волокна мышц лопнули, и Жнец покачнулся, теряя равновесие. Матвей не дал ему опомниться: перехватил вторую конечность и оторвал её от корпуса, разворачивая тварь к себе грудью. Пульсирующее ядро за разломами хитина стало открытой мишенью, и Крестовский вбил в него когтистую лапу по локоть, а затем вырвал. Жнец дёрнулся, конечности разъехались в стороны, и четырёхметровая туша рухнула на бок, подминая под себя ближайших Трухляков.

Со вторым Жнецом работали Лихачёва и Ермаков. Раиса поймала тварь в теневые путы: чёрные щупальца, вырастая из собственной тени Жнеца, вцепились ему в конечности, замедляя каждое движение. Жнец рвал оковы, хитиновые лезвия кромсали темноту, но каждый рывок отнимал секунду. В эти секунды Ермаков активировал соматомантию, увеличиваясь в размерах. Мышцы на его руках вздулись, суставы хрустнули, перестраиваясь под новую массу, и гвардеец обхватил тварь за основание шеи. Когда Жнец в очередной раз дёрнулся, пытаясь стряхнуть путы, Дмитрий рванул его аморфную сумрачную голову в сторону и буквально оторвал. Хребет треснул с оглушительным хрустом, и Ермаков, не останавливаясь, разорвал грудную полость голыми руками, добираясь до ядра. Фиолетовый сгусток оказался у него в пальцах, обдав некротическим ихором, и второй Жнец повалился наземь.

Я работал по массе. Геомантия подняла полосу каменных шипов вдоль южной стены, где скопилось больше всего Трухляков. Острия пробили сотни тел снизу, пригвоздив тварей к земле. Затем металломантия: тысячи отработанных гильз, рассыпанных на поле перед стенами, поднялись в воздух. Стальная крошка зависла на мгновение, мерцая в тусклом свете, а потом прошла через толпу тварей горизонтальным циркулярным диском. Я экономил резерв, не тратился на полноценный Обсидиановый дождь, держал в запасе силы для монастыря. Того, что сделал, хватило, чтобы выкосить семь-восемь сотен. Трухляки падали рядами, разорванные металлическим ливнем, и Стриги, лишившись прикрытия из мелких тварей, оказались на открытом пространстве под перекрёстным огнём со стен и из тыла.

Без Жнецов Бездушные потеряли координацию. Направленные потоки рассыпались, Трухляки начали метаться, натыкаясь друг на друга, Стриги замедлились, водя деформированными головами из стороны в сторону. Стрельцы на стенах и армия снаружи перемалывали рассеявшуюся массу, методично, сектор за сектором. Через полчаса перед стенами острога не осталось ни одной стоящей на ногах твари.

В семь тридцать вечера мои силы вошли в Гаврилов Посад через южные ворота.

Острог был потрёпан. Каменные стены стояли, но местами были выщерблены телекинезом Жнецов, и обломки кладки лежали у подножия грудами серого щебня. Две пулемётные точки на восточном участке были разрушены, расчёты погибли. Один миномётный расчёт накрыло обломком, брошенным Жнецом, и тела ещё лежали у позиции, прикрытые камуфляжными куртками. Воздух пах гарью, порохом и сладковатой вонью мертвечины, от которой першило в горле.

Я не медлил. Через Воинскую связь монастырь ощущался так, как ощущается собственная рука, зажатая в тисках. Колоссальное давление, усталость на грани отчаяния, потери, истощение. Дитрих был жив, его присутствие горело на краю восприятия ровным упрямым огнём, но люди вокруг него слабели. Я должен был поспешить, но не мог уйти, не раздав срочные приказы и не убедившись, что тыл в безопасности.

Совещание заняло десять минут. Штабом служило каменное здание, оставшееся от древнего города и переоборудованное под нужды управления. Низкие потолки, узкие окна, тяжёлые стены, рассчитанные на века. За столом собрались трое: Молчанов, Чернышёв и Арсеньев.

Майор докладывал коротко, по-военному, без лишних слов. Жилистый брюнет с аккуратной бородкой и пронзительным взглядом тёмных глаз стоял у разложенной на столе карты, водя по ней пальцем.

— Бастион под землёй невредим, — начал воевода. — Входы заблокированы. Гражданские и инженеры из команда Бирмана сидят в нижних ярусах. Потерь нет. Генератор переведён в аварийный режим, работает стабильно. Основные повреждения наземные: стены, огневые точки, один склад с продовольствием. Боеспособность гарнизона сохранена на восемьдесят процентов.

— Производство остановлено, но оборудование цело, — добавил Арсеньев, шагнув к столу. Он выглядел измотанным, но голос технического директора звучал ровно. — Станки не пострадали, реакторы тоже. Генератор выключить-включить — дело нескольких часов. Мы готовы возобновить работу, как только получим отмашку.

Чернышёв заговорил последним. Управляющий нервно потирал пальцы, но держался прямо, стараясь не выдать волнения.

— Гражданских пришлось разместить в подземельях, — произнёс управляющий, глядя мне в глаза с выражением человека, ожидающего взбучку. — Мы не знали, какие силы подойдут к острогу, поэтому готовились к худшему сценарию. Я понимаю, Прохор Игнатьевич, что это решение фактически рассекретило подземное производство…

— Это решение спасло людям жизнь, — перебил его я. — Молодец, Глеб Аристархович. Сделал всё правильно.

Чернышёв выдохнул. Плечи его опустились, и напряжение, державшее управляющего навытяжку, отпустило.

— Продовольствия и воды хватит даже на неделю непрерывной осады, — продолжил он уже спокойнее. — Проблема в другом. Беженцы из окрестных хуторов набились в острог перед началом штурма. Ещё двести ртов, которых мы не планировали. Размещены, накормлены, живы.

Я кивнул, слушая и озвучивая решения на ходу. Оставить в Посаде дружину Бориса и половину Стрельцов — держать оборону, пока Гон окончательно не рассеется. Гвардия, Василиса, Сигурда и часть артиллерии отправится со мной, к монастырю. Выдвинемся немедленно. Молчанов фиксировал распоряжения, коротко отвечая «Есть» на каждый пункт.

В этот момент дверь отворилась, и в помещение вошла женщина. Невысокая брюнетка, волосы заплетены в косу, в простом шерстяном платье, с подносом в руках. Она молча расставила на столе глиняные кружки и разлила ароматный чай.

Я сделал первый глоток, не отрываясь от разговора с Молчановым, и краем глаза заметил испарину на её лбу, списав всё на страх. За стенами только что шла битва, гражданские были в шоке, ничего удивительного.

Вкус у чая был самым обычным. Травяной, чуть горчащий, с привкусом чабреца. А через секунду после глотка я почувствовал, как магическое ядро внутри меня гаснет. Резко, одномоментно, будто задули свечу. Резерв был наполовину полным, я ощущал его привычный объём ещё мгновение назад, а теперь он стал недоступен. Стена между мной и моей собственной силой, плотная, глухая, непроницаемая. За долю секунды мозг прокрутил различные варианты и выдал однозначный вывод: аркалиевая пыльца в чае. Микроскопическая доза, незаметная на вкус, невидимая в жидкости, достаточная, чтобы на время подавить магию.

Я не успел произнести ни слова.

Женщина двигалась уже в тот миг, когда я осознал, что произошло. Тонкий стилет нефритового цвета в мгновение ока появился в её правой руке, скользнув из рукава. Движение было текучим и непрерывным, как у воды, стекающей по желобу водостока. Она стремительно сократил дистанцию и ударила мне в грудь.

Рефлексы спасли мне жизнь. Они были не магическими, а боевыми, впечатанными в мышечную память так глубоко, что тело реагировало быстрее мысли. Я начал смещаться вбок в тот миг, когда понял, что происходит, и этого хватило, чтобы стилет прошёл мимо сердца. Хватило, чтобы выжить. Не хватило, чтобы уклониться полностью. Лезвие пробило панцирь из Костредрева и вошло в левую сторону грудной клетки, пробив лёгкое.

Боль была мгновенной и ослепительной. Воздух вырвался из раны с влажным свистом, и я ощутил, как левое лёгкое проседает, сдавливаемое воздухом, хлынувшим в рану. Каждый вдох стал как попытка дышать через соломинку, забитую ватой. Инстинктивно я схватился за край стола, чтобы не упасть, и сжал столешницу до побелевших костяшек.

Молчанов среагировал первым. Боевой офицер с десятилетиями службы за плечами, он не рассуждал и не медлил. Его руки метнулись вперёд, схватили женщину сзади и дёрнули на себя, отрывая её от меня. Рывок был сильным, он дезориентировал бы любого другого человека.

Женщина упала на спину, как резиновый мячик, и мгновенно кувыркнулась назад вставая на ноги с нечеловеческой скоростью. Её движения были текучими, невозможными для обычного тела. Второй стилет появился в левой руке, и восходящий удар снизу пробил Молчанову подбородок, пройдя через мягкие ткани в мозг. Воевода был мёртв прежде, чем тело начало падать. Его тёмные глаза, секунду назад смотревшие на убийцу с холодной решимостью, остались открытыми.

Арсеньев ударил молнией, инстинктивно, не целясь, просто в направлении угрозы. Голубовато-белая дуга прочертила воздух, и женщина заслонилась падающим телом Молчанова. Разряд ушёл в мёртвую плоть. Арсеньев ударил снова, точнее. Убийца рассекла заклинание аркалиевым стилетом, лезвие разрубило магическую конструкцию, как нож паутину. Пинок отбросил Максима к стене. Хруст рёбер, короткий вскрик, и технический директор сполз на пол, зажимая грудную клетку.

Женщина прыгнула обратно ко мне. Два шага, меньше секунды. Стилет нацелен в горло.

Фимбулвинтер оказался в моей руке раньше, чем я осознал, что потянулся к ножнам. Меч из Ледяного серебра встретил аркалиевый стилет с коротким звоном, отбив лезвие в сторону. Отец научил меня этому приёму, когда мне было семь.

Дальнейший бой нельзя было назвать красивым, скорее отчаянным. Я дрался без магии, с пробитым лёгким, кровь пузырилась на губах при каждом выдохе. Левая сторона груди горела непрерывной пульсирующей болью, каждое движение отдавалось в рёбрах так, что темнело в глазах. Убийца двигалась с нечеловеческой скоростью, перетекая из стойки в стойку без пауз и без видимого усилия, и сила в её тонком теле была такой, что каждый жёсткий блок отсушивал мне руку от запястья до плеча.

Единственное, что держало меня в живых, — техника. Десятки лет с мечом в руке. Парирование, контрудар, отшаг, блок, контрудар. Рефлексы тела помнили, как нужно действовать, даже когда в голове пульсировала каша из боли, нехватки кислорода и стука собственного сердца, колотившегося так, что казалось, оно вот-вот проломит рёбра.

Десяток обменов ударами за несколько секунд. Звон стали слился в один непрерывный гул. Женщина была быстрее и сильнее. Я был точнее и опытнее. Я не пытался убить, я выгадывал доли секунды, парируя, отступая, не давая добраться до себя. Фимбулвинтер был заметно длиннее стилета, и это оставалось моим единственным преимуществом.

Финт. Стилет ушёл влево, я потянулся за ним клинком, и в тот же миг аркалиевое лезвие рыбкой вернулось вправо. Я не успевал перестроиться. Стилет летел мне в горло.

Выстрел.

Пуля попала убийце в спину, между лопаток. Тело дёрнулось от удара, траектория стилета сместилась на сантиметр, и лезвие прошло мимо горла, рассекая кожу на шее. Кровь потекла по ключице, но артерия уцелела.

Чернышёв стоял у стены с табельным пистолетом Молчанова в руках. Управляющий, потомок князей, бывший торговец тканями из Твери, человек, ни разу в жизни не стрелявший в живого человека. Руки его тряслись, лицо было серым, зрачки расширены до предела. Когда начался бой, он прыгнул к телу Молчанова, вытащил из набедренной кобуры убитого воеводы пистолет и выстрелил. С трёх метров промахнуться было трудно.

Доля секунды, которую дал мне его выстрел, решила всё. Убийца дёрнулась, равновесие оказалось потеряно, и я вложил в удар всё, что оставалось. Фимбулвинтер вошёл ей в живот на всю длину клинка, показавшись из спины. Ледяное серебро сделало остальное. Кровь внутри тела кристаллизовалась мгновенно: органы, сосуды и мышцы — всё превратилось в лёд за секунду. Убийца замерла, повиснув у меня на руке. Развернув меч, я позволил ей соскользнуть с лезвия и рухнуть на пол. Лёд треснул при ударе, и тело разлетелось на сотню кусков, рассыпавшихся по каменному полу.

От начала боя и до его завершения прошло не больше семи секунд.

В помещение ворвались Гаврила и Евсей, привлечённые шумом боя. Оба с оружием наготове, глаза метались по комнате, мгновенно считывая обстановку. Молчанов на полу, глаза открыты, не дышит. Арсеньев у стены, серый от боли, зажимает рёбра. Чернышёв с пистолетом, руки дрожат, как осина. Багровые мёрзлые осколки на полу. И я, опирающийся на Фимбулвинтер, как на костыль, с залитой кровью левой стороной груди, из которой при каждом вдохе вырывался влажный свист.

Гаврила подхватил меня под руку, не давая осесть. Евсей метнулся к двери, проверяя коридор, и заорал:

— Целителя князю! Немедленно!

Кто-то побежал, загрохотали сапоги по каменному полу. Я стоял, опираясь на Гаврилу, и смотрел на Молчанова. Воевода лежал навзничь, голова чуть повёрнута вбок, тёмные глаза смотрели в потолок. Человек, принявший тайну Бастиона с солдатской невозмутимостью. Человек, обеспечивший полгода абсолютной секретности подземного строительства. Человек, дёрнувший убийцу на себя, не задумываясь, потому что для боевого офицера вопрос «закрыть собой командира или нет» не существует в принципе. Молчанов спас мне жизнь ценой своей. Чернышёв спас мне жизнь точным выстрелом. Арсеньев выгадал мне время своей магией и заплатил сломанными рёбрами. Если бы не они, я бы гарантированно погиб здесь, от рук женщины, которую принял за обычную служанку.

Мозг работал, даже сейчас, с пробитым лёгким и тахикардией, от которой стучало в висках. Манера боя женщины: нечеловеческая скорость, текучие движения, отсутствие болевых реакций на пулю в спину, сила, немыслимая для худощавого тела. Я уже видел такое. Макар Вдовин, отец Петьки, двигался точно так же, прежде чем его сердце разорвалось от перегрузки. «Ярость берсерка» — запрещённый стимулятор Гильдии Целителей. Значит, эту женщину послал Скуратов-Бельский. Гильдия всё ещё жива и всё ещё бьёт наотмашь.

Мысль, которая пришла следом, была холодной и трезвой, несмотря на пульсирующую боль и нехватку воздуха. За последние два года я дрался с тремя Архимагистрами: Крамской, Соколовский и фон Штауфен. Каждый из них был способен стирать районы с лица земли одним усилием воли. Я выходил из этих боёв живым, потому что понимал противника и знал, что ему можно противопоставить. С магом можно сражаться, его атаки можно предвидеть.

Эта же женщина, непримечательная служанка с чайником, подобралась ко мне ближе всех и почти добилась своего. Стилет в грудь за чашкой чая. Ни магической ауры, ни заклинаний, ни предупреждения. Подготовка и скорость значили больше, чем ранг и могущество, и это была истина, которую я знал ещё в прошлой жизни, но которую удобно забывать, когда привыкаешь считать себя сильнейшим.

Синеус ведь тоже убил меня не в бою. Он протянул мне руку для рукопожатия, как делал сотни раз до этого, и костяной кинжал вошёл под лопатку в тот миг, когда аркалий на запястье погасил мою магию. Я умер от руки брата, которого любил, в собственных покоях, на глазах у дочери. Тогда я тоже не ждал удара. Формы менялись: костяной кинжал или аркалиевый стилет, обращённый в Химеру брат или накачанная стимуляторами служанка. Суть оставалась прежней. Предательство приходит оттуда, откуда не ждали, в обличье привычного и знакомого, в протянутой для рукопожатия руке или в кружке горячего чая. Я захватил несколько княжеств, выстроил армию, разбил врагов на поле боя, возвёл стены и крепости. Всё это почти оказалось бессмысленным перед щепоткой аркалия и тонким лезвием, спрятанным в рукаве.

Коршунов получит разнос. Заслуженно. Контрразведка пропустила агента в ближний круг, и за это Молчанов заплатил жизнью. Система проверки гражданского персонала, которая казалась надёжной, оказалась решетом, в самый неподходящий момент. Нужно менять подход. Ротация обслуги, проверка каждого лица, допущенного в мой ближний круг, беседой с Крыловым, контроль за продуктами и посудой. Всё то, что я выстраивал в императорском дворце тысячу лет назад и чему позволил себе не уделять внимания здесь, потому что был занят вещами поважнее. Вещей поважнее не бывает, если ты мёртв.

И конечно, нужно отыскать и додавить до конца гидру под названием «Гильдия Целителей».

Прибежал Светов. Целитель протиснулся мимо Евсея, увидел рану и побледнел. Золотисто-изумрудное сияние вспыхнуло на его ладонях, и Георгий опустился рядом со мной на колено, осматривая левую сторону груди.

— Открытый пневмоторакс, — произнёс он быстро, профессионально, голосом человека, загнавшего страх на самое дно. — Воздух в плевральной полости, лёгкое спадается. Нужно дренировать немедленно.

Его пальцы уже скользили над раной, и целительская магия потянулась к повреждённым тканям, но тут же отпрянула, столкнувшись с чем-то невидимым. Светов нахмурился, попробовал снова и снова отдёрнул руки.

— Аркалий, — выдохнул он. — Внутри аркалий, блокирует всё. Прохор Игнатьевич, я не могу…

— Знаю, — прохрипел я.

— Мёртвая и Живая вода, — Светов переключился мгновенно, ухватившись за единственную альтернативу. — Я знаю, вы взяли её с собой. Это быстрее и надёжнее.

— Нет.

— Прохор Игнатьевич…

— Орден понёс серьёзные потери, — каждое слово давалось мне с отдельным усилием, потому что воздуха хватало только на короткие фразы. — Там раненые, которых этот Реликт поднимет на ноги. Без неё они умрут. Я не имею права тратить невосполнимый ресурс на себя, когда рядом есть ты. Делай своё дело, Георгий. Я буду в порядке.

Светов открыл рот, собираясь возразить, но встретил мой взгляд и передума.

— Но как же?..

Вместо ответа я засунул два пальца в рот и надавил на корень языка. Рвотный рефлекс сработал мгновенно, желудок скрутило, и содержимое выплеснулось на каменный пол. Вместе с ним — аркалиевые частицы. Чужеродный металл покидал тело, и с каждой секундой глухая стена между мной и магическим ядром истончалась. Через полминуты ядро вспыхнуло, как зажжённый фитиль, и магия вернулась.

— Пищевод… — Светов болезненно поморщился, наблюдая за процессом. — Если задели слизистую, вы только что ухудшили своё состояние.

— Работай, — отмахнулся я.

Золотисто-изумрудное сияние обволокло рану, пальцы зависли над грудной клеткой, и я почувствовал, как чужая магия проникает внутрь, стягивая повреждённую ткань, выдавливая воздух из плевральной полости, запаивая прорванные сосуды. Боль не ушла, но отступила, съёжилась из всепоглощающего пожара в тупое пульсирующее давление. Дышать стало легче.

Пока Светов занимался раной, я достал магофон и набрал Коршунова. Соединение установилось через два гудка. Я кратко ввёл его в курс дела и подытожил:

— Не доглядел ты, Родион Трофимович, не доглядел.

На том конце повисла секундная тишина. Коршунов не стал оправдываться или искать козлов отпущения. Когда он заговорил, его голос звучал как скрежет металла по камню.

— Перетряхну весь острог, князь! Каждого гражданского, каждую служанку, каждого повара. К утру буду знать, как она сюда попала и кто ей помогал.

— Действуй, — я повесил трубку.

Я ощущал монастырь через Воинскую связь всем телом. Чудовищное давление, которое не ослабевало. Десятки рыцарей думали, что я бросил их, оставил в беде, использовал как расходный материал. Эта мысль распространялась среди гарнизона, как трещина по льду, и если она укоренится, монастырь падёт не от тварей, а от отчаяния.

Светов залечил рану процентов на семьдесят. Лёгкое расправилось, кровотечение остановлено. Рана на шее была поверхностной, целитель закрыл её за секунды. Оставались повреждённые ткани вокруг раневого канала, воспаление, усталость и тупая боль при глубоком вдохе. Этого было достаточно, чтобы стоять на ногах. Этого было достаточно, чтобы драться.

Время утекало сквозь пыльцы, нужно было как можно скорее бросить камень на другую чашу весов, пока они не перевернулись.

Я было отстранил целителя, но он схватил меня за руку.

— Я не закончил!

— Я в порядке, жить буду.

Георгий смотрел на меня с выражением, в котором мешались профессиональное возмущение и понимание, что спорить бессмысленно. Он отпустил мою руку.

Я вышел из штаба и раздал указания сбежавшимся людям. Борис принял командование гарнизоном, получив короткий инструктаж по обстановке. Федот построил гвардию у ворот. Василиса и Сигурд ждали в седле. Артиллеристы укладывали миномёты, готовясь выступить.

Поднявшись на площадку у стены, я закрыл глаза и вложил тысячу восемьсот капель Эссенции в заклинание ранга Архимагистра.

Земля дрогнула. Камни у моих ног потрескались, и из трещин хлынул жар. Воздух загудел, как гудит он над кузнечным горном, и за стенами, разламывая каменную кладку, начала формироваться туша из базальта. Сначала хребет — массивный, с выступающими позвонками из чёрного камня, между которыми пульсировала расплавленная магма. Затем рёбра, одно за другим, как пальцы раскрывающейся ладони. Крылья развернулись последними: обсидиановые пластины, каждая длиной с человеческий рост, сложенные веером, с прожилками жидкого огня по кромке. Базальтовое тело, магма вместо суставов, зубы из чёрного алмаза, глаза — два провала, в которых плавился расплавленный камень.

Окаменевший дракон.

Он наклонил свою голову, поднеся её к стене и, я ступил на каменный череп, шагая к холке. Каменная чешуя была горячей, жар шёл от неё волнами, но магическая связь с созданием позволяла мне находиться на его спине без вреда. Дракон чувствовал моё состояние, связь была двусторонней. Он повёл головой, принюхиваясь к моей боли, и взмахнул крыльями осторожнее обычного, набирая высоту плавными кругами вместо резкого рывка.

Взлёт. Ночной воздух, холодный, бил в лицо, и я жадно вдыхал его, несмотря на остаточную боль в груди. Внизу остался Гаврилов Посад: огни на стенах, тёмные пятна разрушений, мерцание светокамней у ворот. Впереди лежала тёмная полоса леса, за которой ждал Орден Чистого Пламени. Десять минут полёта — вместо получаса на машине или полутора часов марша.

Дракон вынырнул из-за верхушек деревьев, и я увидел поле перед монастырём.

Чёрное, шевелящееся, залитое огнями пожаров и трупами тварей. Три Жнеца стояли в сотне метров от стен, покачиваясь на суставчатых конечностях. Вокруг них сотни Трухляков и Стриг выстраивались в подобие рядов, готовясь к финальному штурму. На стенах монастыря мерцали редкие огоньки — факелы, отблески магии, вспышки выстрелов. Гарнизон держался, но это были последние минуты.

Дракон разинул пасть, и с неба обрушился оглушительный рёв, от которого содрогнулась земля. Поток магмы ударил в поле перед монастырём, накрывая Жнецов и ряды тварей вокруг них. Жидкий огонь растёкся широким веером, пожирая Бездушных, и воздух взорвался шипением, треском и столбом пара, закрывшим звёзды. Сотни тварей утонули в расплавленной породе, даже не успев развернуться к новой угрозе. Жнецы получили удар, от которого их хитиновые панцири лопались и трескались, и один из них, более мелкий, повалился набок, захлёбываясь магмой. Два других попятились, разворачиваясь к небу, и дракон прошёл над ними заново, поливая поле жидким огнём, как пахарь поливает борозду водой.

Ментальный удар от гибели трёх Жнецов разом прокатился по полю. Я видел это сверху, с холки дракона: волна тварей, только что организованно двигавшаяся к стенам, замерла. Трухляки остановились на полушаге. Стриги закачались на месте, потеряв управление. Направленная атака рассыпалась в хаос.

В этот момент ворота монастыря распахнулись, и из них вышел конный клин рыцарей. Во главе — грузная фигура сенешаля фон Брандта, взявшего командование на себя. Сотня рыцарей в конном строю, плечом к плечу, копья наклонены, магические ауры мерцают вокруг наконечников. Классический орденский приём — конный таран, магический залп с сёдел, рубка на прорыве. Клин врезался в толпу отупевших без Жнецов Трухляков, и магический залп выжег первые ряды сплошной стеной огня, льда и камня, осушив последние остатки резервов. За залпом последовало настоящее побоище. Трухляки разлетались от ударов, как тряпичные куклы. Рыцари прошли насквозь и развернулись для второго прохода, но второй проход не понадобился. Перед монастырём осталось чистое пространство. Ни одной стоящей твари на пятьсот метров от стен.

Дракон сел за стенами монастыря, опустившись на заваленную телами Бздыхов землю с осторожностью, которую я от него не ожидал. Каменная туша коснулась земли мягко, почти нежно, потому что «скакун» знал, что всадник на его спине едва держится. Я спешился тяжело, придерживая левый бок, и земля покачнулась под ногами.

Первым делом я достал из седельной сумки две фляги и вручил его фельдшеру Стрельцов и целителю Ордена, отыскав их в лазарете.

— Мёртвая и Живая вода, — произнёс я. — Полный комплект. Начните с тех, кого обычная магия уже не спасёт.

Целитель посмотрел на ёмкости, потом на меня, и его глаза расширились. Он знал, сколько стоят эти Реликты и насколько они были редки. Фельдшер Стрельцов вытянулся по стойке смирно и взял фляжки обеими руками, как святыню.

Мёртвая вода спасла многих из тех, кого уже списали. Дитриха фон Ланцберга, отравленного миазмами Жнеца, с разъеденными лёгкими и горлом, со сломанными рёбрами и пустым резервом. Редчайшая субстанция остановила распад тканей, срастила переломы и погрузила маршала в глубокий восстановительный сон. Герхарда фон Зиверта, с обломком хитиновой конечности в животе и землистым лицом человека, потерявшего слишком много крови. Мёртвая вода свернула кровь, закрыла рану, стабилизировала. Через час Живая вода вернула обоих в сознание.

Рассвет застал нас на стенах монастыря.

Я стоял на галерее, опираясь на зубец стены, потому что стоять прямо было больно. Рядом находился Дитрих. Маршал выглядел относительно неплохо, учитывая всё случившееся. Живая вода подняла его на ноги, вернув силы и цвет лица.

Пространство перед монастырём было чёрным и выжженным, усыпанным телами. Тысячи трупов, слипшихся в сплошной ковёр из хитина, некротической плоти и спёкшейся земли. За полем темнел лес, из которого пришла волна. За лесом — горизонт, на котором полоска неба светлела от тёмно-синего к серому, от серого к розовому. Первые лучи солнца коснулись верхушек деревьев, и кроны загорелись золотом. Где-то в лесу запела птица, одинокая, неуверенная, как будто проверяла, закончился ли кошмар.

— Почему?.. — спросил Дитрих, не поворачивая головы.

Я знал, о чём он спрашивал. Мёртвая и Живая вода стоила целое состояние и была практически невосполнимой. Я мог потратить её на себя. Мог оставить про запас. Мог продать за сумму, на которую содержат армию.

— Потому что вы мои люди, — ответил я. — И вы это заслужили.

Дитрих ничего не сказал. Повернул голову, посмотрел на меня. Карие глаза, в которых обычно жила тень насмешки, были пусты и тихи. Губы маршала дрогнули, и он кивнул. Один раз, коротко, после чего отвернулся к горизонту.

Больше ни один из нас не произнёс ни слова. Солнце поднималось, заливая светом поле мёртвых, и этого было достаточно.

— Ваша Светлость… — оторвал меня от мыслей голос подошедшего комтура фон Зиверта.

— Да? — поворачиваясь, к саксонцу, спросил я.

Тот пожевал губами и произнёс:

— Не знаю, правда это или нет, но один из послушников клянётся, что ночью до нападения Бездушных слышал шум вертолёта.

— Вот как?..