Жрец Хаоса. Книга ХI

Глава 6

Я даже вскрикнуть не успел, как жидкая, серая масса сомкнулась над головой. Разом навалились тьма, тишина и чудовищное давление со всех сторон. ДА что ж мне в этой Скандинавии везёт как утопленнику, то в море прыгать приходится, то в скале тонуть.

При этом паники не было, мысли работали до безобразия быстро и чётко.

Я заставил себя не дышать, ведь имелся и запас воздуха, и запас времени. Секунд двадцать точно, пока лёгкие не потребуют своё.

Самым вероятным вариантом происшествия была проверка от местных магов. Надо же им было проверить, какого кота в мешке им подсунула Российская империя. Мне от этого было не легче, ведь надо было так извернуться, чтобы не продемонстрировать ничего лишнего и доказать право нахождения здесь по силе, а не только по крови.

Использовать Рассвет? Красиво, мощно, но нет. Если я сейчас выплесну Рассвет, я просто высосу магию из камня и из архимага. Скала без его влияния мигом затвердеет вокруг меня. Я стану идеальным слепком самого себя в граните на веки вечные. Пафосно, но глупо.

Химеризм? Вообще не в тему. Но надо будет потом поискать, может есть какие-то создания, что точат скалы, как бобры древесину. Мне бы такие сейчас пригодились.

Портал был бы идеальным решением, но нет. Не здесь и не сейчас. Афишировать такой козырь в первой же серьёзной стычке? Идиотизм чистой воды.

Были ещё иллюзии… пробить бы иллюзорный проход к берегу, но предки предупреждали, что нужно будет продемонстрировать силу основной ветви наследования Утгардов.

Оставался хаос, буйная, непокорная, недавно обретённая стихия из которой я умел делать лишь один единственный щит.

Давление нарастало. Скала сжималась, пытаясь раздавить меня, как ореховую скорлупу. Что ж, комбинаторика наше всё!

Первым делом накинул на себя Радужный щит, но не развернул его куполом, а растянул тончайшей плёнкой прямо по коже.

Плёнка вспыхнула на миг радужным блеском перед глазами и тут же стала прозрачной, невесомой. Но я почувствовал: давление исчезло. Каменная жижа больше не давила на меня. Она давила в пустоту, обтекая мой защитный кокон. Следующим этапом я отодвинул купол на пару сантиметров от тела, чтобы освободить себе чуть-чуть места для создания воздушного пузыря. Дышать можно было смело, а толща жидкой породы, упирающаяся в щит по контуру тела, передавала архимагу, что я всё ещё заперт в ловушке, как муха в янтаре.

И будто в ответ на мои мысли, архимаг начал экспериментировать: сжимал камень сильнее, разогревал его до уровня лавы, отращивал в жиже шипы… будто провоцируя меня. Каждый эксперимент стоил ему части резерва, ведь Радужный щит пожирал магию из архимага через сопротивление его конструктам.

Но сидеть как мышь под веником, ожидая пока архимаг выдохнется, было изначально плохой затеей, потому я решил посвоевольничать исходя из имеющегося инструментария. Я накинул поверх радужной плёнки щит хаоса.

Если Радужный щит блокировал магию, не пропуская её к моему телу, то щит хаоса заставлял любой конструкт, проходящий через его поле, сходить с ума, менять свои параметры случайным образом.

Поверх радужного сияния легла мутная, переливчатая пелена, искрящаяся тёмными и светлыми вспышками. Ну а поскольку с дозированием у меня были проблемы… Мир вокруг сошёл с ума.

Сначала я ничего не понял. Просто каменная муть вокруг стала мутнее. А потом…

Справа от меня кусок породы вдруг стал лёгким, как пух, и рванул вверх, увлекая за собой поток жидкого камня, создавая водоворот. Слева, в трёх сантиметрах от моего плеча, материя уплотнилась настолько, что я увидел, как пространство вокруг неё искривляется, словно пытаясь схлопнуться в микро-точку. Она тут же взорвалась, но взрыв не разбросал осколки, а схлопнулся сам в себя, оставив после себя идеально гладкую сферу вакуума.

Архимаг явно охренел. Я кожей чувствовал, как его воля, его структурированное, мощное заклинание натыкается на мою прослойку хаоса и начинает барахлить. Архимаг пытался удержать камень твёрдым, а тот рядом со мной становился газом. Он пытался сделать его жидким и подвижным, а порода кристаллизовалась в немыслимые фигуры, которые тут же рассыпались в пыль.

Я же понял, что хаос своими изменениями показал мне дорогу.

Туда, где камень становился рыхлым — я делал шаг. Туда, где образовывалась пустота — я протискивался. Щит хаоса работал как таран, как живое существо, прогрызающее для меня туннель в теле скалы. А Радужный щит защищал меня от физического и магического урона.

В какой-то момент сквозь толщу породы я увидел яркие точки аур. Видимо, где-то здесь заседали скандинавские маги, жаждущие обрести былую независимость.

Аура архимага земли была здесь же, хоть уже и не сияла как раньше. В последнем рывке я прошёл сквозь стену, которая под воздействием хаоса стала похожа на водопад расплавленного стекла.

И прежде, чем в меня полетели уже заготовленные магические конструкты, громко произнёс:

— Всем, кто сейчас по мне ударит, я глаз на заднице отращу и сделаю блуждающим. Как химеролог и хаосит гарантирую, сводить эту красоту будете долго.

Подкрепил я свои слова вихрем хаоса на ладони, видимым для всех участников благородного собрания.

Ударов не последовало, я же оказался посреди монументальной пещеры с исполинским круглым столом посредине.

«Ну просто-таки рыцари круглого стола без короля Артура», — мелькнула у меня ассоциация.

А за столом действительно сидели маги самой разной силы. Архимагов среди них затесалось семеро, парочка имела пограничные показатели силы, остальные были слабее, но не факт, что имели меньший политический вес. Пара юных дев также присутствовала. В общем, тот еще аристократический серпентарий.

— Ярл Утгард, — первым заговорил архимаг земли, встретивший меня, — просим простить за подобную встречу, но мы обязаны были проверить, не соврали ли нам русы.

— А артефакты, определяющие правду, у вас нынче уже не в моде? — издеваясь, уточнил я, разглядывая гербы за спинами собравшихся.

Кстати, места далеко не все были заняты, но наш герб с горгульями и вихрями хаоса я отыскал безошибочно, направившись прямиком к нему.

— По всем признакам считалось, что правомерная для наших целей ветвь наследования ярлов Утгардов прервалась около века назад. Сменилось четыре поколения…

— Оставим сожаления. Я здесь, и мои права подтверждены не только кровью, но и силой. У меня и других дел хватает, но раз уж малая родина планирует вернуть себе независимость, а мой сюзерен не против, то почему бы и не помочь, заодно заявив права на исконные земли.

— Речь шла лишь о боевой поддержке… — просипел один из архимагов, судя по ауре как раз водник. А водником по справке Савельева был герцог Таны, имевший обширные земли вокруг одноименной реки.

— О боевой поддержке речь шла бы, если бы меня не признал родовой замок Утгардов, — нагло возразил я, разглядывая представителя ещё одного аристократического семейства, что несколько веков скалило зубы на наши земли. Зисланги были не одиноки в своих желаниях. — А раз он признал, то никого другого теперь и близко к моим землям не подпустит. Нет, вы уважаемый герцог, можете попытаться прирезать себе землицы по соседству, но результат вам не понравится. Глаз на заднице вам покажется детским лепетом по сравнению с активным противодействием родового гнезда Утгардов. Это ранее он был законсервирован, ожидая истинного владельца. Теперь всё изменилось. Что бывает, если без спросу явиться к нам в гости, можете спросить у герцога Зисланга.

Дождавшись, пока присутствующие переварят мои слова, я продолжил:

— В любом случае, речь идёт исключительно о родовых землях. Чужого нам и даром не нужно. К тому же эти земли — прекрасный гарант нашей лояльности. Итак, господа и дамы, что требуется от меня? Своё принципиальное согласие и поддержку курса независимости Скандинавии я огласил. В качестве военного ресурса можете рассчитывать на одного архимага. Мой статус уже подтверждён в Российской империи, но не оглашён в иностранном магическом сообществе.

— Если вы удовлетворитесь собственными землями, то нет смысла… — начал было вновь говорить герцог Таны, но был прерван древней старухой в белых мехах и с посохом, словно у шамана:

— Сколько вам лет, ярл?

Старуха смотрела в мою сторону пустыми глазницами. Вместо этого два камня сверкали на его посохе с черепом хищной птицы.

— Восемнадцать, — не стал я отпираться. Своего возраста я не стыдился.

— Совсем юнец, — пренебрежительно вставил свои пять копеек герцог Таны, — которому даровали статус архимага за помощь в спасении наследного принца, я прав, ярл?

— Молодость — это недостаток, которой быстро проходит, чего не могу сказать о глупости и самонадеянности. Тут некоторым нужно прилагать усилия, — я тут же отреагировал.

Герцог побагровел от завуалированного оскорбления, а шаманка расхохоталась. Смех её был похож на карканье птицы.

— Смелый, и это хорошо. Слушайте же маги и воины, старики и юнцы, слушайте знамение вёльв… Северные ветры напели, что пришёл час нового испытания… Кто из вас покорится, а кто будет править нашими землями решать не вам. В ночь Йоля духи сами сделают выбор.

От голоса старухи у меня заструились морозные узоры по коже, но в районе магического средоточия они отступили, принюхиваясь, словно голодные, но испуганные псы. Тела остальных участников совета сковало ледяными сетями.

— … Северу придётся объединиться и испить горячей крови, если он хочет выжить. Если выстоите, то наши земли ждёт новый расцвет, — закончила своё пророчество ведунья, и морозные путы тут же истаяли.

Маги сбрасывали оцепенение, передёргивая плечами и разгоняя кровь. Пророчество о грядущей войне никого не оставило равнодушным. Я же задумался, что под Севером можно было понимать не только Скандинавию. В Российской империи северных земель как бы не больше было. Вполне могло оказаться, что вёльвы предрекали союз севера и холода не в войне за независимость, а в войне против Таджа с его горячей кровью.

В любом случае, радовало, что испытания предполагались через месяц-полтора, а не прямо сейчас. Я и проверкой Первородного Хаоса был сыт по горло, чтобы тут же ещё раз ввязываться в нечто подобное.

— Куда прибыть на испытание? — я решил уточнить для себя главный момент, на что услышал насмешливое хмыканье от соседа с берегов реки Таны.

— А вас точно ещё можно считать северянином? Боги с ней, с внешностью, но забыть, где находится наше священное место…

— Есть разница между не знать и забыть. Кто-то, к примеру, забыл место нахождения учебника по этикету и военной стратегии, позволяя себе недостойное поведение в обществе равных и недооценивая конкурента. Я же попросту не знаю местонахождение полигона для прохождения испытания. И если второе легко исправить, уточнив информацию, то с первым увы, окружающим придётся жить до чьей-то смерти, которая очень быстро наступит от несдержанности на язык.

— Олаф, не перегибай палку, — спокойно заметил архимаг земли, встречавший меня на входе. — Мы и сами не знаем, где оно находится. А вам, ярл, стоит прочитать Сагу о долгой ночи. Будет полезно. По сути же, каждому из нас следует явиться в родовое гнездо до заката в Йоль и ждать, пока к берегу не пристанет ладья с одной из уважаемых вёльв. Они доставят нас на испытание.

Я благодарно кивнул, про себя признав архимага вполне адекватным по сравнению с остальными собравшимися. Интересно, и ведь его могли специально выставить против меня, чтобы махом испортить отношения с одним из нормальных магов. Очередные интриги, альянсы, козни и заговоры. Всё как и везде. Ничего нового.

— Если ко мне больше нет никаких вопросов, то я, пожалуй, покину ваше гостеприимное общество. До встречи на испытании.

Западные границы Российской империи

Ветреный день клонился к закату, когда императорский кортеж въехал в предгорья. Здесь, на Верховине, воздух был по-особенному чист и прозрачен, но Мария Федоровна, глядя на темные пихтовые леса, поднимающиеся к самым облакам, чувствовала, как в груди зарождается сосущая пустота. Места здесь были дикими, но не пугающими. Пугающим было то, что хранила память этих гор.

Она приехала почтить память жертв почти двухсотлетней давности — трагедии мольфаров. Деревни, вырезанные тварями Угаровых за одну жуткую ночь, оставили после себя не только пепелища, но и эту гнетущую тишину, которая, казалось, навсегда поселилась в глазах местных жителей.

Самой себе императрица могла признаться, что всецело поддерживала то давнее решение князя Угарова. Да, оно было спорное. Но если бы на кону стояла жизнь её мужа и сына, она бы сама этим мольфарам глотки перегрызла. Однако говорить о подобном не следовало, как и думать, ведь среди местной народности было много диких магов, необученных в привычном понимании этого слова, но получающих свой дар от отца к сыну, от матери к дочери. Такие с лёгкостью могли считать направленность мыслей императрицы, потому Мария Фёдоровна старательно вызывала в себе чувство скорби воспоминаниями о муже, дабы её настрой соответствовал местным реалиям.

День выдался долгим. Императрица посетила больницу, выстроенную на имперские деньги. Было чисто, светло, пахло лекарствами, но персонал избегал смотреть ей в глаза. Затем была торжественная часть: учреждение стипендии для одаренной молодежи, вручение подарков женщинам-ремесленницам. Мастерицы принимали расшитые золотом платки молча, с каменными лицами, лишь слегка кивая. Их благодарность была похожа на ледяную корку на утренней луже — хрупкую и холодную.

Но самым тяжелым было возложение цветов к монументу, увековечившему трагедию мольфаров. Императрица настояла на том, чтобы пройти к нему пешком. Её охрана, оборотни во главе с чаушом Резваном Эраго, сжималась вокруг неё стальным кольцом, но она чувствовала: здесь, в этом молчании, их сила бесполезна.

Люди расступались перед ней, как вода перед носом ладьи, без криков, приветствий или проклятий. Тишину нарушал только хруст гравия под её сапожками и тяжелый запах влажной земли и хвои. Она ступила на вытоптанную площадку перед грубым каменным знаком и опустила белые хризантемы к подножию.

И тут она почувствовала взгляды со всех сторон. Они таращились из-за плетней, из тёмных проёмов дверей, из-под низко повязанных платков. Чёрные, блестящие глаза изучали её без ненависти и злобы. Так хищники изучали свою добычу испокон веков.

Ей стало не по себе. Мурашки побежали по спине, несмотря на теплую меховую пелерину, но императрица стояла в центре молчаливой деревни с высокоподнятой головой.

«Я племянница императора, жена императора и мать будущего императора. Я вас не боюсь!» — отогнала от себя липкий страх Мария Фёдоровна, сцепив зубы.

— Ваше Императорское Величество, нам пора, — голос Резвана прозвучал резко, вырывая её из схватки с собственным страхом.

Она кивнула, позволяя увести себя. Оборотни бесшумно сменяли друг друга, часть из них тут же уходила в горы, обследовать тропы, сканируя воздух чуткими ноздрями.

А вечером пришло приглашение.

Делегация женщин, тех самых старейшин, что молча принимали подарки днём, стояла на пороге временной резиденции. Они просили императрицу пожаловать на вечерние посиделки — осенние супрядки, где женщины прядут, вышивают и поют.

— Это неправильно, — Резван Эраго был мрачнее тучи. Его звериная суть буквально вибрировала от напряжения. — Они весь день нас демонстративно игнорировали, словно мы пустое место. А теперь это приглашение? Здесь что-то не так. Я чувствую опасность.

Мария Федоровна смотрела на него устало, но твердо.

— Именно поэтому я должна идти, Резван. Сын отправил меня сюда не просто для галочки. Мне нужно наводить мосты и тянуть время, изображая искупление, если хотите. Я не могу отвергнуть их руку, какой бы холодной она ни была. Возможно, это единственный шанс выиграть время.

Переодевшись в простое, темно-синее шерстяное платье, убрав волосы в тугую косу и оставив лишь обручальное кольцо на пальце, она взяла с собой начатое шитьё.

Резван и его волки окружили большую избу в центре села. Но у порога их остановили.

— Дальше мужчинам нельзя. Таков обычай, — безапелляционно заявила дородная женщина, загораживая проход.

Резван оскалился, готовый рвать и метать, но императрица положила ладонь ему на руку.

— Ждите здесь.

Она шагнула в сени. Пахло сухими травами, деревом и теплом. Её провели дальше, в общую горницу. И картина, открывшаяся ей, была обманчиво идиллической. Вдоль стен, на лавках, сидели женщины всех возрастов. Вокруг прялок и пялец мерцали артефакторные светильники, заливая ровным, тёплым светом склонённые головы. На печи уютно попыхивал котелок, распространяя аромат терпкого травяного взвара. Женщины пели. Слова были незнакомы, гортанны и тягучи, как горный мёд.

Императрица села на предложенное место, развернула своё шитьё. Песня лилась, обволакивая. Мария Федоровна не понимала ни слова, но мелодия, полная такой щемящей, невыплаканной тоски, пробрала её до костей. Перед глазами встало лицо мужа — любимого и потерянного так рано. Комок подкатил к горлу, и она не заметила, как по щекам потекли слёзы. Она плакала не о себе, не о страхе, а о той боли, что чувствовала в каждой ноте этой песни. Женщина, разливающая взвар, поднесла ей резную деревянную чарку.

Императрица взяла её, но помедлила, дождавшись, как опустошат свои чарки другие мастерицы. Теперь все уставились на неё выжидающе. Не сводя с них взгляда, Мария Федоровна поднесла резную посуду к губам и сделала глоток.

Тёплая жидкость обожгла горло горьковатым послевкусием. И почти сразу мир поплыл. Она попыталась встать, опереться на руку, но ноги стали ватными. Тело отказало, безвольно оседая на лавку. Паника ледяной иглой вонзилась в сердце, но разум… разум остался кристально ясным, запертым в клетке собственной плоти. Обманули.

Над ней склонилась одна из старейшин, та, что встречала её у порога. Медленно, глядя императрице прямо в глаза, она сдёрнула с её головы подаренный днём расшитый платок. Тот упал на пол. Вместо него на плечи Марии Федоровны легла тяжёлая чёрная ткань, искусно вышитая алыми, как кровь, цветами.

— Мужчины правят миром, — голос старухи был тих, но в тишине горницы слышал его каждый. — Мужчины правят нами. Нам — рожать, им — убивать. Такова наша женская доля. Ты… ты тоже как мы.

Она провела сухой, морщинистой ладонью по щеке императрицы, стирая слезу.

— От тебя самой ничего не зависит. Ты приехала с миром, и мы могли бы убить тебя здесь и сейчас. Но ты не побоялась разделить с нами свою боль. Твои слёзы были искренними.

Старуха выпрямилась, и в её голосе сочился яд:

— Ты — не феникс, ты — ворона в огненном гнезде. Мы не тронем тебя. Но, как и наши праматери, ты увидишь смерть своих детей.

Она коснулась пальцами чёрной ткани на плече императрицы, а затем — алой вышивки.

— Видишь эти цвета? Красное — это любовь, чёрное — это траур. Траур по безвинно загубленным душам. Мольфары всё помнят. Мольфары не забывают. Мольфары отомстят.