Чернокнижник с Сухаревой Башни

Глава 9

Холодный асфальт прилип к щеке. Во рту стоял вкус крови и пыли. Я слышал, как где-то рядом хрипел Прохор, пытаясь подняться. Голова гудела от удара прикладом по затылку — действовали профессионалы.

«Живо, гони что ты забрал!» — голос самого накаченного все еще звенел в ушах, низкий и безэмоциональный.

Я рванулся было на того, что с ножом, отчаянно пытаясь свалить его до того, как маг успеет что-то сделать. Прохор, с рыком отчаяния, бросился на ближайшего. На секунду показалось, что получится — я схватил руку с ножом, почувствовал хруст под пальцами, услышал чужой крик боли. Но потом в бок ударила огненная волна — сжатый, тупой удар магии, который отшвырнул меня к стене, выбив воздух из легких. Фаербол просвистел над головой и взорвался где-то в стороне, осыпав осколками витрины.

После этого все стало тускло и больно. Меня скрутили, ударили еще пару раз для верности, рывками обыскали. Пальцы в грубых перчатках вытащили из внутреннего кармана плаща шкатулку. Холодный металл пластин на мгновение мелькнул на свету, прежде чем исчезнуть в чужом мешке.

— Может, добьем их? — прозвучал молодой, нервный голос одного из нападавших. — Тише будет.

Секунда тишины, растянувшаяся в вечность. Я лежал, не дыша, готовясь к последнему удару.

— Нет, — отрезал главный, тот самый, крупный. Голос был спокоен, почти скучен. — Иначе нас будут искать за убийство русских дворян в центре города. Сделали свое. Уходим.

Шаги затихли в переулке. Прохожие отворачивались от нас, как от прокаженных, будто боясь, что наши проблемы станут их. Никто не протянул руку помощи.

— Ал… Алексей Игоревич? — Прохор подполз ко мне, его лицо было в ссадинах, один глаз заплывал. Он трясущейся рукой попытался помочь мне сесть. — Вы живы? Боже, они все забрали … Всё. Надо… надо вызывать полицию. Сейчас, я…

— Нет, — я перехватил его руку, сжимая так, что он вздрогнул. Голос хрипел, но должен был звучать неоспоримо. — Никакой полиции. Срочно. Летим. В родовое имение. Сейчас же.

— Но… они же…

— Они знали, что мы здесь. Знают, что забрали. Значит, либо следили за нами с самого банка, либо за самой конторой. Полиция будет задавать вопросы, на которые у нас нет ответов. Нас задержат, будут разбираться. Пользы никакой, и мы зря потеряем время. — Я с трудом встал на ноги, опираясь на стену. Каждая мышца кричала от боли, в висках стучало. — Они не убили нас, потому что не хотели лишнего шума. У них была конкретная цель. Шкатулка. Значит, кто-то знал о ней. Это была не паранойя, возможно они вели нас от границы.

Прохор смотрел на меня широко раскрытыми глазами, в которых боролись боль, страх и зарождающееся понимание. Он кивнул, резко, будто отрубив сам себе сомнения.

— Машина… «Витязь» на стоянке за углом.

— Веди.

Мы двигались, почти не разговаривая, прижимаясь к тенистым стенам. Каждый прохожий казался потенциальной угрозой. «Витязь-5», наш арендованный экипаж, стоял там, где мы его оставили. Прохор вполз в кабину, завел двигатель. Глухое урчание турбины было сейчас самым прекрасным звуком на свете.

— Курс на Березово, Тобольская губерния, — скомандовал я, втискиваясь на пассажирское сиденье и нащупывая ремни дрожащими пальцами. — Максимальная скорость. Не залетаем в патрульные коридоры.

— Понял.

Экипаж с резким рывком оторвался от земли, закрутил вверх между кирпичными фасадами старых домов и рванул на восток, прочь от каналов Амстердама. Я смотрел в темное стекло, но видел не мелькающие огни, а лицо того человека в балаклаве. Его спокойный, деловой тон. «Сделали свое». Это не было нападением с целью грабежа. Это была операция по изъятию.

Кто? Кто мог знать? Контора «Ван Дейк»? Старик-нотариус, такой невозмутимый? Или те, кто следил за нами еще в Петербурге? Тени в серебряных масках с символом бабочки-черепа?

Шкатулка была утеряна. Пластины с гербом и кодом — тоже. Но в моей голове, зацементированной инженерной памятью, намертво отпечатались и номер «А-17», и последовательность цифр «739-228-015».

Я повернулся к Прохору, который сосредоточенно вглядывался в полосу небесного трафика.

— Как ты? — спросил я, и мой голос прозвучал неожиданно тихо.

— Целы, ваше сиятельство, — он ответил, не отрывая взгляда. — Нос, кажись, сломан. И ребра болят. Но дотерпим. А вы?

— Дотерпим, — эхом отозвался я. — Слушай, Прохор. То, что произошло… это не конец. Это только начало игры. Они думают, что выиграли раунд, забрав игрушку. Но они не знают, с кем имеют дело.

Он наконец посмотрел на меня, и в его единственном не заплывшем глазу мелькнуло что-то твердое, почти злое.

— Я знаю, с кем имею дело, Алексей Игоревич. — Он помолчал. — Я с вами. До конца.

Я кивнул, чувствуя, как какая-то внутренняя дрожь наконец утихает, сменяясь холодной, целенаправленной решимостью.

— Тогда слушай план. Доберемся до имения — первым делом в подземелье. Нужен «Бестиарий» и все, что похоже на карты или схемы. Потом — осмотр дома. Отец говорил, что его не открывали полвека. Но кто знает, какие сюрпризы могли остаться в стенах. И… — я потянулся к панели управления, включил бортовой компьютер. — Нужно сделать два запроса. Анонимно, через все возможные прокси. Первый: любые упоминания о конторе «Ван Дейк и сыновья» за последние пятьдесят лет. Скандалы, несчастные случаи, смена владельцев. Второй: любые новости или слухи об ограблениях или попытках взлома в банковских хранилищах Амстердама, особенно связанные с русскими фамилиями или историческими артефактами. За последний год.

— Сделаю, как только выйдем на стабильную связь над Германией, — без колебаний сказал Прохор.

Они забрали шкатулку. Думают, что отрезали нас от наследия Меншикова.

— Затемни окна. И отдай мне блокнот.

Я держал в руках старый блокнот. В нем было послание от прадеда, свернутая страница кожаного пергамента и записи. Как же хорошо, что я отдал его Прохору.

Бортовой компьютер тихо гудел, за окнами темнело небо Европы. Прохор спал, свернувшись на соседнем кресле, его дыхание было неровным, прерывистым. На первой странице, аккуратным, но твёрдым почерком, стояли слова:

Дорогая доченька,

Перед тобой наследие нашего рода. Мы хранили его со времен Минского княжества, пряча от всех. Это страница из учебника нашего предка, он был учеником Волхва. Я показывал твоему крестному, он изучил, и сказал — передать тебе. В блокноте его расшифровка и рекомендации. И ещё он сказал странную фразу: «По моим расчетам, которые я не стал включать в свой Лунный календарь, однажды эти знания будут семенем для Нового древа магии».

Любящий тебя отец,

Александр Меншиков

Я перевернул лист. Под письмом лежала аккуратно вложенная, пожелтевшая от времени страница пергамента. На ней были начертаны символы — не то руны, не то буквы — что-то среднее между узором и схемой. Линии переплетались, как корни дерева, образуя странные, почти живые фигуры. В углу стояла пометка чернилами другого цвета, более свежими — почерк Брюса.

«Сила не в накоплении, а в сонастройке. Мир — не склад ресурсов, а живой организм. Волхв не брал — он слушал. И мир отвечал ему.»

Я вгляделся в символы. Глаза сначала скользили по линиям бессмысленно, но потом — как будто щёлкнуло. Это была не магическая формула в привычном понимании. Это была… принципиальная схема. Алгоритм.

Я медленно провёл пальцем по одному из узоров. Внутри ничего не зажглось, но в кончиках пальцев снова зачесалось — знакомое, почти статическое ощущение. Только теперь оно было не слепым, не интуитивным. Оно было… направленным.

«Семя для Нового древа магии» …

Всё теперь складывалось в единую, пугающую и гениальную картину. Яков Брюс знал. Он смотрел дальше своего века, видел не просто вечного слугу для Империи, а нечто большее. Его «Камера Перерождения» была попыткой не просто обмануть смерть, а перезагрузить саму природу магии, изменить её правила. И найденные мной знания — наследие волхвов — были ключом не к грубой силе, не к накоплению манны или созданию артефактов. Это был ключ к самой сути магии. Способ стать не потребителем, отбирающим у мира ресурсы, а частью системы. Живым узлом в её сети.

Эту систему нельзя было завоевать или украсть. Её можно было только понять.

А понимание сложных систем… Это и была моя профессия.

Я осторожно сложил хрупкий пергамент, прикрыл потёртую кожаную обложку блокнота. Боль от ударов в амстердамском переулке ещё ныла в боку, пульсировала в висках, но теперь она отступила, стала просто фоновым шумом. Гораздо ярче горело внутри — холодное, ясное пламя любопытства и решимости.

Впереди, за темным стеклом, лежал долгий путь до Березова. Потом — снова каменные своды родового подземелья. Но теперь это была не просто убежище или тренировочная яма. Это была лаборатория. Меня ждала работа по расшифровке и по тончайшей настройке собственного восприятия. По выращиванию того самого «семени для Нового древа», о котором пророчески написал Брюс.

Уголки губ сами потянулись вверх в темноте салона.

Высадка в Березово, пробежка по заросшему двору, скрип тяжёлой двери — всё это промелькнуло как в тумане. Почти не отдыхая, я спустился в подземелье. Мне не терпелось проверить догадки на практике.

И вот я сидел перед ним. Перед этим чёртовым камнем. Гранитный валун, поросший сияющим мхом, холодный и немой, как гробница. «Слушание камня» — первое упражнение из «прописи» волхвов. Ещё вчера это казалось мне абстрактной, почти бесполезной медитацией.

— Ваше сиятельство, — Прохор, сидя на ящике у входа в зал, точил рогатину. — Вы пятый час на него смотрите. Может, поедим? Или крыс поколотим, для разминки?

— Молчи, Прохор. Я слушаю.

— Камень слушаете. Понятно, — он хмыкнул, но замолчал.

Я положил ладони на шершавую поверхность. Холод. Тишина. Собственное раздражение. Час. Два. Никакой «пульсации». Одна сплошная тупая немота.

— Ладно, — я встал, отряхнулся. — Идиотская затея. Это не магия, это медитация для идиотов.

И тут, отрывая ладонь, я задел выступ. Небольшой, острый. И вдруг — ощущение. Словно удар от статического тока. Он длился доли секунды и исчез.

Я замер.

— Что? — спросил Прохор, заметив мое выражение.

— Он… ответил, — пробормотал я. — Я что-то почувствовал.

С того дня всё изменилось.

«Дыхание мха» оказалось самым наглядным. Мы сидели с Прохором перед стеной, усыпанной синими кристалликами-пылинками.

— Видишь, как они светятся? — я показал. — Сейчас они на пике. Теперь смотри.

Я сделал глубокий, медленный вдох, растянув его на десять секунд. И сосредоточился на этих крошечных огоньках. Представил, как свет вместе с воздухом втягивается в меня.

Свечение дрогнуло. Померкло. Прямо в такт моему вдоху.

— Чёрт побери… — прошептал Прохор, откровенно впечатлённый. — Это вы так сделали?

— Не я. Это… ритм. Мир дышит, Прохор. Надо просто дышать с ним в такт.

Я заставил его попробовать. Он пыхтел, краснел, кривился.

— Ничего не выходит! Я просто задыхаюсь!

— Перестань напрягаться! Ты не груз тащишь, ты… слушаешь музыку. Очень-очень медленную. Расслабься.

Он закрыл глаза, откинулся спиной к камню. Минута, другая. И вдруг свечение перед ним тоже едва заметно — но заметно! — пошло на спад, совпав с его выдохом. Он открыл глаза, увидел это и ахнул, сбив ритм. Свет тут же вернулся в норму.

— Получилось! — его лицо расплылось в восторженной ухмылке.

— Получилось, — кивнул я. — Ты понял. Это не сила. Это чувство.

Потом была «Вода». Застойная лужа в дальнем гроте. Я водил пальцем в сантиметре над тёмной гладью, пытаясь «нарисовать» круг.

— Выглядит как будто вы… гипнотизируете лужу, ваше сиятельство, — заметил Прохор, наблюдая с каменным выражением лица.

— Молчи и учись.

На третий день вода под моим воображаемым кругом дрогнула. Не просто рябь — она начала медленно, лениво закручиваться. Словно невидимая ложка её помешивала. Сердце у меня екнуло. Вот оно — закономерность.

Именно тогда я достал блокнот и перечитал примечания Брюса между строк. И нашёл там то, от чего кровь стыла в жилах. Неуклюжий, сжатый почерк учёного:

«Западная школа «внутренней маны» — не естественный путь. Искусственная селекция. В стародавние времена любой пахарь, чувствуя ритм земли, мог попросить дождя. Любая повитуха, настроившись на дыхание мира, могла облегчить роды. Это было… опасно для порядка. Магию сделали элитарной. Замкнули внутрь тела. Сделали наследственным даром, который можно контролировать, чистить кровь, вести родословные. Они не усилили магию. Они еёоградилиот большинства. Превратили живой поток в частный бассейн.»

Я прочёл это вслух Прохору. Он молча слушал, точа нож, но рука его замедлилась.

— Значит… у меня… тоже могло бы что-то быть? — спросил он тихо.

— Не «могло бы», — сказал я. — Есть. Ты уже чувствуешь дыхание мха. Это и есть начало. Просто тебя с детства учили, что магия — это не для тебя. Что это удел благородных. Это ложь, Прохор. Ложь, скреплённая веками.

Его глаза горели в полумраке. Не обидой, а яростным, жадным пониманием.

Практика пошла иначе. Хочешь научиться — начни учить. Мы устроили полигон в зале с костями. Я взял горсть синей кристаллической крошки.

— Смотри, — сказал я. — Старая школа: сжать в кулаке, вложить желание, выстрелить. Тратишь силы, кристалл лопается от стресса. — Я так и сделал. Из кулака хлопнула синяя вспышка, оставившая на каменной глыбе смутный опалённый след. Крошка обратилась в пыль. Я почувствовал лёгкую головную боль. — Видишь? Насилие. Неэффективно.

— А как надо? — Прохор смотрел, как ученик на фокусника.

— А вот как, — я взял ещё одну щепотку, зажал в ладони и прислушался. К холодной, чуть вибрирующей песне кристалла. Поймал её ритм. Он был как тиканье маятниковых часов. И в момент между двумя «тиками», в самую глубь этой микропаузы, я вложил мысленный образ: удар. точечный. туда. И просто… указал свободной рукой на глыбу.

Раздался резкий, сухой ЩЁЛЧОК, как при разряде конденсатора. На камне, ровно в указанном месте, возникла глубокая, аккуратная вмятина. Кристаллическая пыль посыпалась с моей ладони, но я не чувствовал усталости. Только лёгкую, приятную пустоту, как после удачного решения сложной задачи.

— Боже… — выдохнул Прохор. — Это… как?

— Это не магия, — сказал я, смотря на свою руку. — Это наука. Минимальное усилие — максимальный результат.

— Дайте попробовать, — попросил он. Не «можно я», а «дайте попробовать».

Он взял кристаллик. Сосредоточился. Лицо стало каменным от усилия. Минута, две. Он тряс головой, рука дрожала. Он пытался не настроиться, а заставить.

— Не получается! — выругался он, разжимая ладонь. Кристаллик был цел.

— Потому что ты бьёшь кулаком по замку, — я подошёл к нему. — Перестань пытаться его сломать. Ты должен… услышать щелчок. Как с дыханием мха. Слушай кристалл. Не свою злость. Его.

Он закрыл глаза. Дышал. Ещё минута тишины. Потом его лицо чуть расслабилось. Он указал пальцем на кость на полу. Раздался не щелчок, а слабый, но отчётливый хруст, будто кто-то наступил на сухую ветку. Кость треснула пополам. Кристаллик в руке Прохора рассыпался в песок.

Он открыл глаза, увидел результат, и на его лице расцвела такая безумная, победоносная улыбка, что я не выдержал и рассмеялся.

— Видишь? — сказал я. — Это не дар крови, Прохор. Это навык. И ты его освоил.

С тех пор мы тренировались вместе. Он отставал — его восприятие было грубее, не отточенным инженерным анализом. Но он был упрям, как уральский бык. И у него было то, чего не хватало мне порой — яростная, простая вера в то, что это работает. Его «удары» были менее точны, но порой мощнее, основанные на чистой, необузданной воле. Где я видел схему, он чувствовал препятствие и рвал его.

Однажды, после особенно удачной тренировки, когда мы оба, потные и довольные, сидели у потухшего костра, он спросил:

— Алексей Игоревич… Если это правда, если этим может овладеть любой… что мы будем с этим делать?

Я посмотрел на потолок, где светились вечные синие звёзды.

— Я пока не знаю, Прохор. Но одно ясно: те, кто построили этот мир на лжи о «благородной магии», не будут счастливы, узнав, что мы нашли отвёртку к их фундаменту. Так что пока — просто учись. И молчи.

Он кивнул, и в его глазах, всегда таких открытых, впервые появилась тень той самой хитроватой, мужицкой скрытности.

— Будьте спокойны, ваше сиятельство. Я — могила.

Бальный зал дворца Загорских.

Воздух гудел от шёпота шёлка, звона хрусталя и приглушённого смеха. Люстры, усыпанные тысячами свечей, отражались в паркете, заливая зал тёплым, золотистым светом. Всё вокруг было роскошью, доведённой до абсолюта: гирлянды из живых орхидей, фонтаны с шампанским, струнный оркестр в галерее.

А я стоял у колонны, чувствуя себя занозой в этом блестящем теле. Мой мундир прапорщика, пусть и чисто выглаженный Прохором, казался убогим и выцветшим на фоне шитых золотом камзолов и платьев с кринолинами, стоивших, наверное, как целая деревня. Я был бедным родственником на своём же родовом празднике. Призраком, которого все предпочли бы не замечать.

И тут через толпу, как солнечный зайчик, ко мне прорвалась Маша.

«Леша! Ты здесь!» — её лицо засияло от радости. Платье из небесно-голубого атласа делало её похожей на ожившую фею. Она схватила меня за руку, её пальцы дрожали от волнения.

«Я так переживаю! Всё новое, все смотрят, а маменька говорит, чтобы я держалась прямо и улыбалась князю Карамышеву, у него, говорят, поместье в Крыму размером с герцогство…» — она выпалила всё на одном дыхании, её глаза блестели и от страха, и от восторга.

Я не мог не улыбнуться её искренности. В этом море фальши она была единственным живым существом.

«Дыши, Машенька. Ты — самая прекрасная здесь. Пусть этот Карамышев сам держится прямо, чтобы не упасть от твоего вида».

Она фыркнула, немного успокоившись, и тут я решился.

«Кстати, у меня для тебя кое-что есть. На счастье. И на защиту».

Я достал из-за полы скромного плаща небольшой свёрток. Развернул его. На бархатной подкладке лежал самодельный кулон, рог — не крупный, но изящный, со следами времени, отполированный до тёплого, медового блеска. На его тонком, закрученном конце был искусно закреплен кристалл — не огранённый, а словно выросший сам, глубокого, таинственного изумрудного цвета, в глубине которого пульсировал тихий, собственный свет.

«Это…» — прошептала Маша, широко раскрыв глаза.

«Рог лесного духа, как говорят легенды в тех краях. А кристалл — зелёный гром-камень. Добыл его сам, в нашем… в родовом подземелье», — сказал я, стараясь говорить торжественно, но без пафоса. Правда была в том, что рог я нашёл в подземном лесу у скелета древнего, странного оленя, а кристалл «вырастил» из мелкой щебёнки, неделю пропуская через неё слабые токи энергии по схеме из блокнота Меншикова. Это был не просто подарок. Это был оберег, заряженный по принципам «старого древа».

Маша замерла на секунду, а затем восторженно захлопала в ладоши, забыв о светских манерах.

«Леша, это потрясающе! Это самое настоящее сокровище! Я буду носить его всегда!» — она осторожно взяла кулон, и кристалл в её руке будто вспыхнул чуть ярче, отозвавшись на её искреннюю радость.

Потом её взгляд скользнул куда-то за мою спину, и выражение лица сменилось на счастливо-заговорщицкое.

«О, иди сюда! Леша, я должна тебя с кем-то познакомить!» — она энергично замахала рукой кому-то в толпе.

Я повернулся, всё ещё улыбаясь, с лёгким сердцем от её реакции.

«Маша, кого ты только не знаешь…»

Из-за группы щебечущих дам вышла девушка. Высокая, стройная, в платье цвета тёмного серебра, без лишних украшений. Её тёмные волосы были убраны в строгую, но элегантную причёску, открывая высокий лоб и внимательные, серые, как дымка, глаза. В её осанке читалась привычка к командованию, а в спокойном взгляде — ум и лёгкая усталость от всего этого блеска.

«Кира, иди сюда! Леша, это моя самая лучшая подруга, мы вместе в Институте Благородных Девиц учились! — Маша, сияя, взяла подругу под руку. — Позволь представить: княжна Кира Мещерская».