Чернокнижник с Сухаревой Башни

Глава 22

Москва встречала нас небоскребами и рекламой. Город торговли, в котором можно купить все что захочет даже избалованный покупатель. Воздух свистел в открытых окна экипажа. Я сжал в руке набросок — четкий, геометричный шеврон: переплетение линий, напоминающее стилизованную бабочку или схему кристаллической решетки.

— Посмотрите, — мой голос перекрыл гул двигателя. Я положил бумагу на складной столик между сиденьями.

Прохор, сидевший напротив, потянулся, его пальцы осторожно коснулись края листа. Голованов, уткнувшийся носом в какой-то прибор, оторвался от экрана. Его взгляд, за толстыми стеклами очков, мгновение скользнул по рисунку, затем впился в меня.

— Откуда? — спросил ученый, отбрасывая прядь седых волос со лба. Его тон был ровным, но в глубине глаз вспыхнул острый, холодный интерес охотника за знаниями.

— От прадеда, — сказал я, глядя в запотевшее стекло, за которым проплывали шпили. — От Александра Меншикова. В его архивах, среди бумаг о Брюсе, был этот знак. Сопроводительная записка гласила: «Те, кто прервал великую работу».

Голованов медленно снял очки, протер линзы краем плаща.

— Интересно. «Прервали работу» Якова Брюса в Сухаревой башне. Ваш прадед предполагал, что это была… конкурирующая организация? Не государственная, а наднациональная? Собственная, тайная академия?

— Возможно, — я откинулся на спинку кожаного сиденья. — Чтобы понять, кто теперь дышит нам в затылок, нужно начать с истоков. Я еду в Сухареву башню.

— Один? — Прохор выпрямился, его добродушное лицо стало резким. — Княжич, это безумие. Москва — не ваше поместье, чужой город со своими скрытыми опасностями.

— И агенты врага, — добавил Голованов, водружая очки на место. Его пальцы забарабанили по крышке прибора. — Если связь реальна, они наверняка следят за башней. Как музейные смотрители следят за экспонатом, который забыли выставить.

— Тогда мне нужна ваша поддержка, — сказал я. — И мозги, чтобы отличить ловушку Брюса от простой кирпичной кладки.

Прохор хмыкнул, доставая из-под сиденья компактный арбалет. Он молча осмотрел тетиву, кивнул сам себе.

Голованов вздохнул театрально, но в уголках его губ дрогнуло подобие улыбки.

— Ладно, мое любопытство победило инстинкт самосохранения. Башня Брюса — это потенциальный концентратор, артефакт сам по себе, я должен это увидеть. Ваш прадед, — он бросил на меня взгляд, полный внезапной проницательности, — оставил удивительно точные подсказки.

Экипаж сделал плавный разворот, направляясь к окраине города. Я снова посмотрел в окно. Сначала это была просто точка — темный экипаж, летящий на одной высоте далеко позади, заходящий с нами в поворот. Потом вторая точка появилась справа, со стороны Водоотводного канала. Они держали дистанцию, маскируясь в потоке извозчиков и грузовых платформ.

— Прохор, — я не повернул головы, просто указал пальцем в окно за его спиной. — Черный «Ястреб», модификация прошлого года. Справа — серый «Грифон» с затемненными стеклами. Следи за перекрестком у Яузских ворот.

Прохор повернулся, прислонившись лбом к холодному стеклу, прищурился с задумчивым видом.

— Вижу, ведут себя слишком… синхронно, похоже хвост

Голованов постучал по прибору.

— Эфир чист, кроме общегородских каналов. Они либо молчат, либо пользуются квантовым зацеплением. Технология, до которой наша имперская наука только мечтает дотянуться.

Экипаж нашего извозчика, старенький, но верный «Беркут», внезапно вздрогнул. Мотор захрипел, ровный гул сменился прерывистым рычанием.

— Да что сегодня? — проворчал пилот, дергая рычаги. — Только что все было исправно!

— Их работа, — холодно констатировал Голованов, не отрываясь от перископа. — Дистанционный импульс, резонансный сбой в кристаллической решетке двигателя.

«Беркут» начал терять высоту, спускаясь к крышам трехэтажных домов Замоскворечья. Темный «Ястреб» и серый «Грифон» тоже снизились, сохраняя позицию.

— Пилот, — голос мой перекрыл тревожный вой сирены двигателя. — Сажай у церкви Климента.

Извозчик, бледный от страха, рванул штурвал на себя. Экипаж нырнул в узкий промежуток между колокольней и высоким амбаром, задев колесом флюгер. За нами раздался яростный рев моторов — преследователи рванули вдогонку.

Мы грубо приземлились на пустынной мощёной площадке перед красно-белым храмом. Я вытолкнул дверцу еще до полной остановки.

— Вон там, в переулок! — крикнул Прохор, выскакивая следом и хватая меня за рукав. Голованов вывалился, с другой стороны, прижимая к груди свой драгоценный чемоданчик.

Мы рванули в полутьму арки. За спиной раздался звук зависания на гравитационных пластинах, две тени от преследователей перекрыли выход с площади.

Мы бежали по гулкому, пахнущему сыростью и мочой переулку. Сердце билось в такт шагам. Шеврон на бумаге в моем кармане жёг кожу. Я придумал про находку в архиве Меншикова, но правда, память о вспышке света в кабинете Брюса, о серебряных масках и фразе: «Романовы кончились с Петром. Теперь Империя будет нашей» — эта правда давила внутри.

Нас загоняли как диких зверей на охоте. Нас вели прямиком к башне, где всё началось триста лет назад или где всё должно было закончиться сегодня.

Сухарева башня возвышалась перед нами массивным прямоугольником из красного кирпича. Солнце слепило в позолоте герба на шпиле. Мы вошли через тяжелые дубовые двери, пахнущие воском и старостью.

Зал встретил нас рядами чугунных пушек, стеклянными витринами с замшелыми мундирами и гигантскими, пожелтевшими картами на стенах. Тишину нарушал только мерный стук каблуков смотрителя в дальнем конце зала.

— Ну и что? — прошептал Прохор, нервно покручивая в руках свой мешочек с мхом. — Пушки, как пушки.

Голованов сразу же потянулся к ближайшему экспонату — небольшой мортире с гравировкой.

— Интересная работа. Сплав явно легирован серебром для стабилизации полевых резонансов. Но в целом… да, стандартная экспозиция.

Я стоял на месте, позволяя ощущениям накатывать волной. Воздух здесь был густым и спёртым. Я закрыл глаза на мгновение, отключив зрение, чтобы лучше ощущать потоки энергии.

— Прохор, — сказал я, не открывая глаз. — Пройди вдоль центрального ряда. От первой пушки до карты Польского похода.

Он послушно зашагал, его шаги отдавались глухим эхом. Я концентрировался на звуке. Эхо было ровным, пока он не миновал третью пушку — старинный «Единорог». Звук его шага на миг изменился, стал чуть выше, словно камень под полом там был иной плотности.

— Стой, вернись и на два шага назад.

Я открыл глаза и подошел, взгляд скользнул по залу. «Единорог», витрина с наградами эпохи Петра, портрет самого Брюса в золочёной раме, огромный глобус на медной подставке.

— Голованов, — позвал я. — Где стоит глобус?

— В центре, — сразу сказал он, поняв, к чему я клоню.

— А витрина с наградами?

— Ровно на оси «восток-запад», если смотреть от входа.

Моя рука сама потянулась, будто рисуя в воздухе невидимые линии. Пушка, портрет, глобус, витрина… Они стояли не просто так, образовывая узловые точки.

— Это решётка, — выдохнул я. — Вся расстановка — эта экспозиция, представляет собой схему.

Я подошёл к глобусу, положил ладонь на холодную медную дугу меридиана. Под пальцами металл едва вибрировал, отвечая на пропущенную через него энергию.

— Смотрите, — мой голос прозвучал четко, разрезая музейную тишину. Я обвел рукой зал. — Каждый предмет на своём месте не случайно. Пушка — источник энергии, портрет — точка сборки внимания, якорь системы. Глобус — командный центр, а витрина — балансир, который удерживает равновесие. Вместе они образуют идеальную, невидимую глазу гармонию. Именно эта гармония и скрывает то, что находится под нами.

— Маскирует что-то? — Голованов щёлкнул замком своего чемоданчика и достал сложный прибор с несколькими кристаллами, экран устройства оставался тёмным. — Мои датчики не фиксируют вообще никакой энергии.

— Потому что они смотрят на всплески, на волнения, — ответил я, отходя от глобуса и приближаясь к массивному каменному полу под ним. — А здесь — тишина. Абсолютная, выверенная тишина, как в сердце бури.

Я опустился на одно колено, провёл пальцами по стыку между каменными плитами, шов был безупречным.

— Брюса убили наверху в его кабинете. Рабочем кабинете, но вы ученые любите тишину подземелий.

Я встал и посмотрел на портрет Брюса. Художник изобразил его с холодным, отстранённым взглядом учёного. Но сейчас, в этой тихой гармонии зала, этот взгляд казался мне исполненным глубокой иронии.

— Всё, что мы видим — это дверь, — заявил я. — Замок, который выглядит как музей. А ключ… — мой взгляд упал на «Единорог», на глобус, на витрину. — Ключ — в правильной последовательности.

Голованов ахнул. Его прибор наконец выдал слабую зелёную дугу на экране, когда он направил его не в воздух, а вдоль пола, от одной точки моей воображаемой решётки к другой.

— Боже правый. Ты прав. Это… это система пассивного сокрытия невероятной сложности. Она питается от магического фона самого города, от присутствия посетителей…

Прохор мрачно смотрел на массивные плиты пола.

— И как его открыть, этот замок? Все тут разломать?

— Нет, — я уже шёл к витрине с наградами. — Мы разгадаем эту шараду.

— Порядок, — сказал я. — Брюс был помешан на порядке, на символах, на строгой геометрии, значит, и ключ — геометрический.

Голованов смотрел на свой планшет, где он набросал схему зала.

— Три точки. Гаубица «Громобой» — символ силы, военной мощи. Глобус со звёздной картой — символ знания, масштаба. Портрет Петра в мундире Преображенского полка — символ воли, власти. Треугольник.

— Треугольник силы, знания и воли, — я кивнул. Именно так Брюс мог мыслить. — Но простого касания наверняка мало. Нужна энергия, немного и наверняка не доступная обычным магам.

Я подошёл к массивной гаубице «Громобой». Её чугунный ствол, украшенный литыми орнаментами, был холодным. Я не стал искать скрытые кнопки, вместо этого положил ладонь на дульный срез и закрыл глаза.

Вокруг меня спала энергия, вплетенная в самый камень башни. Нашел узел — тихую, спящую точку прямо под ладонью. Представил тончайшую иглу, касание булавкой и позволил крошечному импульсу собственного внимания, капле внешнего резонанса, стечь в эту точку.

Под пальцами металл едва дрогнул, издав звук, похожий на тихий звон далекого колокола.

— Первый узел, — выдохнул Голованов, глядя на скачущие показатели прибора.

Я двинулся к портрету Петра. Молодой царь-реформатор смотрел с холста властно и прямо. Коснулся рамы не всей ладонью, а кончиками пальцев, в точках, где золоченый орнамент образовывал сложный переплет — символ империи. Вложил туда краткий импульс энергии.

Рама под пальцами потеплела, краска на портрете словно на мгновение стала ярче, а взгляд царя — острее. Тихий шелест, будто переворачивается страница старого фолианта, пронесся по залу.

— Второй узел, — прошептал Прохор, сжимая свой арбалет.

Последней точкой был глобус. Я подошел к нему и положил обе руки на медные обручи меридианов — на ось мира, здесь нельзя было толкать. Впустил в себя холодную, безличную энергию, бесстрастное энергию движения планет и звёзд, которое Брюс вложил в этот предмет.

Внутри глобуса что-то щелкнуло. Звёзды на его поверхности, сделанные из серебряных вкраплений, слабо вспыхнули голубоватым светом.

Затем, прямо в центре зала, там, где сходились воображаемые линии нашего треугольника, каменный пол начал двигаться. Бесшумно, без скрежета, как будто плиты были не камнем, а тяжелым тёмным маслом. Они разъехались, образуя идеально круглый проем.

Из чёрной дыры пахнуло ледяным воздухом, запахом старого камня и пыли веков. Воздух вибрировал, наполненный тихим гулом, который ощущался кожей, а не ушами.

Я зажёг фонарь, луч света пробил тьму, выхватив из черноты первые ступени спиральной лестницы, высеченной в толще фундамента. Они уходили вниз, вглубь, туда, куда не ступала нога человека сотни лет.

— Боже, — произнес Голованов, и в его голосе звучал благоговейный страх и жадный восторг исследователя. — древний тайник.

— Идем, — сказал я, и моя нога опустилась на первую ступень.

Мы спускались по узкой спирали, наш свет скользил по отполированным временем и сыростью стенам. Шаги отдавались глухими эхами, поглощаемыми бездной внизу. Гул нарастал, превращаясь в едва слышное, но постоянное давление на барабанные перепонки. Будто огромный, спящий механизм тихо дышал в темноте. Лестница кончилась, мы вышли на ровную каменную платформу.

Я поднял фонарь выше, и луч света, пробивая толщу пыльного воздуха, очертил во тьме контуры грандиозного зала.

И в этот момент тишину взорвал высокочастотный звук — словно хрустальный звон. Он шёл отовсюду и ниоткуда сразу.

— Что это? — прошептал Прохор, вскидывая арбалет.

Свет моего фонаря выхватил из темноты у самого свода несколько пар холодных голубых точек. Они зажглись синхронно и начали плавное, бесшумное движение вниз, к нам.

— Голованов! — рявкнул я.

Учёный уже запустил свой прибор. Его лицо в призрачном свете экрана исказилось.

— Энергетические сигнатуры! Неживые, но… запрограммированные, точно — охранные сферы!

Первая «сфера» выплыла в луч света. Это был идеальный шар размером с человеческую голову, собранный из сложных полированных пластин тёмного металла. В его сердцевине горела голубая точка и он парил, нарушая гравитацию. Беззвучно, с убийственной точностью, сфера развернулась, и из её поверхности выдвинулся тонкий, похожий на стилет кристаллический шип, заряженный сгустком мерцающей энергии.

— В укрытие! За стеллажи! — скомандовал я, отпрыгивая в сторону.

Шип выстрелил, молния синего огня прошила воздух там, где я только что стоял, и ударила в каменную стену, оставив на ней оплавленный, дымящийся след.

Прохор, пригнувшись, дал ответный выстрел из арбалета. Болт со звоном отрикошетил от полированной поверхности сферы, не оставив и царапины. Сфера даже не дрогнула, лишь переориентировалась, нацеливаясь на него.

Голованов, прижавшись к массивному столу, лихорадочно что-то высчитывал на планшете.

— Их резонансная частота… Ищите слабое место, это же силовое поле!

Энергия пульсировала внутри сферы, стекая по внутренним каналам и создавая защитный барьер. Моё восприятие, настроенное на потоки, уловило ритм — крошечную задержку между импульсами в том месте, где сходились металлические пластины.

Ещё одна сфера выплыла из темноты, отрезая нам путь обратно к лестнице, нас зажимали.

Мой взгляд упал на ближайший стол, заваленный хрупкими на вид кристаллическими пластинами и медными шарами-проводниками. Всё здесь было частью единой, сбалансированной системы.

— Голованов! — закричал я, уворачиваясь от нового выстрела, который опалил штанину. — Система питается от фона города! Если создать локальный дисбаланс, перегрузить узел…

— Сумасшедшая идея! — отозвался он, но его пальцы уже летали по экрану. — Теоретически… если направить обратный импульс в точку приёма энергии… Но для этого нужно попасть в саму сферу, в момент между циклами подзарядки!

Это был шанс, я рванулся вперёд, к центру зала, к массивному агрегату с пульсирующим кварцевым сердцем. Сферы, словно почуяв угрозу главному узлу, устремились за мной, оставив на время Прохора и Голованова.

Я чувствовал на спине ледяное жало их прицелов. Добежав до агрегата, не стал его ломать. Вместо этого схватил со стола первый попавшийся медный шар-проводник и со всей силы швырнул его в стену за сферой, в то место, откуда, как я чувствовал, тянулся самый толстый, невидимый кабель энергии, питавший всю эту подземную систему.

Удар меди о камень был негромким, но последовавший за этим эффект — оглушительным.

Медь, чистый проводник, на миг замкнула поток энергии на себя. По залу пробежала судорога. Свет в колбах померк, а затем вспыхнул ослепительно. Сферы, зависшие в воздухе, вдруг затрепетали, их голубые ядра замигали, поля вокруг них поплыли, стали видимыми — мерцающей сеткой.

Я не стал ждать, подхватил с пола длинную металлическую линейку и, разбежавшись, метнул её, как копьё, в ближайшую сферу.

Острие линейки не должно было пробить броню, но оно прошло сквозь ослабевшее на долю секунды силовое поле и ударило точно в стык между двумя пластинами, в уязвимое место, где текли энергии.

Раздался хлопок — сухой и резкий, как разряд статического электричества. Голубое ядро сферы погасло, металлический шар, потеряв силу, грохнулся на каменный пол и покатился, беспомощно позванивая.

Вторая сфера, дезориентированная, начала беспорядочно дёргаться. Прохор не промахнулся — его следующий болт, выпущенный с близкой дистанции, угодил в её оптический сенсор. Сфера, жалко пискнув, погасла и упала.

Голованов медленно выпрямился из-за стола. Он смотрел на меня с удивлением, незамутнённым восхищением учёного, увидевшего работающую теорию.

— Ты… ты использовал её же энергию против неё. Не классическую магию, а физику проводников и резонанс.

— Инженер, — поправил я его, вытирая пот со лба. — Просто инженер в мире, который забыл, как работает проводка.

Я поднял фонарь и свет спокойно очертил контуры зала. Высокие своды терялись в темноте, вдоль стен стояли стеллажи, доверху заставленные приборами странных, обтекаемых форм…