Чернокнижник с Сухаревой Башни

Глава 10

Я застыл у колонны с окаменевшей улыбкой. Маша скрылась в толпе, оставив меня наедине с Кирой Мещерской. Я смотрел на её знакомое лицо, спокойные глаза и тонкий шрам у виска.

Кира. Ассасин из подземелья. Та самая, чью жизнь я спас, шарахнув энергией кристалла, в первый день своего перерождения.

— Княжна, — наклонил я голову, соблюдая формальность.

— Княжич, — её ответ был ровным, без тепла. Она взяла бокал с шампанским с подноса проходящего слуги, но не сделала ни глотка, лишь слегка покрутила хрустальный фужер в пальцах. — Мария часто вас вспоминала. Говорила, что вы… изменились после возвращения.

— Близость смерти имеет свойство встряхивать, — сказал я, стараясь, чтобы в голосе звучала лишь лёгкая ирония, а не напряжение.

Кира мельком посмотрела в сторону, где в центре зала наше отражение дробилось в тысячах хрустальных подвесок люстры.

— Лев тоже любил эту фразу, — произнесла она тихо, почти не двигая губами. — «Хорошая битва прочищает мозги», — говаривал он.

Имя брата ударило тихо, но точно. Я не дрогнул, лишь сжал пальцы за спиной.

— Вы знали моего брата, княжна?

Её взгляд вернулся ко мне. В нём что-то дрогнуло — тень памяти и застарелая боль.

— Знакомы ли? — лёгкая, горькая улыбка тронула её губы. — Мой старшая сестра, Елена, была обручена с ним. Помолвку собирались объявить всем после… той злосчастной миссии.

Она сделала наконец глоток шампанского, будто смывая соринку с горла.

— Лев бывал у нас в доме. Он учил меня держаться в седле, когда я была ещё девчонкой. Говорил, что у меня «взгляд орлицы, но терпения — на воробья». — Голос её слегка дрогнул, и она тут же взяла себя в руки, выпрямив спину. — После известия о его гибели и о том, что… что выжили только вы, мои родители расторгли помолвку. Официально — из-за траура. Неофициально… — Она резко оборвала себя, её взгляд стал стальным. — Неофициально опасались, что тень позора ляжет и на наш род.

Я не находил слов. В памяти всплыл образ — высокой светловолосой девушки рядом со Львом.

— Елена… — начал я.

— Вышла замуж за лифляндского барона месяц назад, — отрезала Кира. Её тон снова стал гладким, почти бесстрастным. — Уехала. Пишет редко.

Мы стояли молча. В её взгляде читались не упрёк, а жгучее любопытство и горечь.

— Он много о вас говорил, знаете, — вдруг произнесла она, снова вращая бокал. — Беспокоился. Говорил, что вы — как нерасплавленный металл. Что в вас есть потенциал, но нет… фокуса. Он надеялся, что эта поездка, эта миссия… — Она не закончила, лишь резко качнула головой, отбрасывая со лба несуществующую прядь. — Простите. Это не моё дело.

— Вы скорбите о человеке, — тихо сказал я, глядя куда-то мимо неё. — Я же ношу груз обстоятельств. И иногда… этот груз тяжелее, чем принято думать.

В этот момент толпа перед нами расступилась. Сквозь неё, словно ледокол, двигался мужчина. Высокий, мощный, в камзоле из тёмно-бордового бархата, расшитого чёрным жемчугом. Его лицо, обрамлённое аккуратной бородкой, выражало уверенность, граничащую с высокомерием. Его взгляд скользнул по мне с презрением и остановился на Кире, смягчившись слащавой улыбкой.

— Княжна Мещерская! Какая удача застать вас в этой сутолоке, — его голос был густым, привыкшим быть услышанным. Он нарочито медленно подошёл, полностью игнорируя моё присутствие, и взял руку Киры, чтобы поднести к губам. Та не отдернула её, но её поза стала ещё более прямой и отстранённой.

— Князь Карамышев, — кивнула она бесстрастно.

— Я только что беседовал с хозяином дома, князем Игорем Владимировичем, — продолжал Карамышев, не отпуская её руку. — Обсуждали перспективы. И, конечно, восхищались цветущей красотой юной княжны Марии. Настоящий бриллиант рода.

Его взгляд наконец медленно, с неохотой, перешёл на меня. Улыбка не исчезла, но в глазах появилась лёгкая, насмешливая искорка.

— А, и вы здесь, княжич. Как приятно видеть вас… на ногах. Слышал, недавно были неприятности с экипажем? Надо выбирать элитные западные модели, а не жалкое подобие. — Он сделал паузу, давая едким словам повиснуть в воздухе. — Ну, не буду вам мешать. Княжна, позвольте уверить вас в моём самом искреннем восхищении. До скорого.

Он ещё раз кивнул Кире, бросил в мою сторону короткий, ничего не значащий взгляд и растворился в толпе, снова направляясь, без сомнения, к отцу или прямо к Маше.

Кира медленно выдохнула, едва заметно вытерла тыльную сторону ладони о складку платья.

— Вот он, — сказала она сухо, — «поместье в Крыму размером с герцогство». Поздравляю вашу семью с таким… перспективным знакомством.

В её голосе звучала горькая, уставшая ирония. Она посмотрела на меня в последний раз, и в её глазах, поверх холодной вежливости и старой боли, мелькнуло что-то новое — быстрое, почти неуловимое. Не сочувствие. Скорее… переоценка.

— Простите, княжич. Мне пора к матери. — Она слегка кивнула. — И… спасибо. За разговор.

Она развернулась и пошла прочь, её серебряное платье мерцало в свете люстр, пока она не скрылась среди гостей. Я стоял, сжимая кулаки до боли. В ушах стояли их голоса: ледяной — Киры и ядовитый — Карамышева.

Карамышев вернулся, ведя под руку мою сестру. Маша шла рядом с ним, улыбаясь натянуто, её пальцы судорожно сжимали складки платья. Увидев меня, её глаза метнулись в мою сторону — в них читался немой вопрос и тревога.

— Вот и наша прекрасная именинница, — голос Карамышева звучал громко, с расчетом, чтобы слышали стоящие рядом. Он остановился, не выпуская руки Маши. — Мы как раз обсуждали с княжной Мещерской великолепие вашего дома, княжна Мария. Истинная жемчужина, хоть и нуждающаяся… в достойной оправе.

Его взгляд, скользнув по мне, выразил всё: я был пятном на этой «жемчужине».

— Князь Дмитрий уже рассказал мне о своих крымских виноградниках, — тихо сказала Маша, стараясь говорить ровно.

— Не только виноградники, милая, — Карамышев снисходительно улыбнулся. — Целая страна в миниатюре. То, что нужно для продолжения славных традиций знатного рода. В отличие от некоторых… новомодных и рискованных предприятий, которые лишь ведут к упадку. — Он намеренно повернулся ко мне, будто только сейчас заметив. — А, княжич. Вы всё ещё здесь. Не планируете вернуться к своим… подземным изысканиям? Слышал, там хоть польза какая-то есть. Кристаллы, например.

Воздух вокруг нас сгустился. Некоторые гости притихли, делая вид, что не слушают.

— Ты, Карамышев, любишь показуху. А я ищу правду и силу.

Карамышев фыркнул, его улыбка стала острее.

— Силу? Та, что сгинула вместе с «Громом Небес» у вас на попечении? Странная сила, которая оставляет за собой лишь пустоту и позор. Благоразумные люди ищут поддержки в чём-то более… осязаемом.

Маша побледнела. Кира, стоявшая чуть поодаль, застыла, как изваяние.

— Репутация, — я сделал шаг вперёд, ровно настолько, чтобы сократить дистанцию, — как и земля, бывает разной. Иной раз то, что выглядит твёрдым, оказывается болотом. А то, что сочтено падением, — единственным способом вырваться из трясины.

— Поэтично, — Карамышев презрительно скривил губу. — Безродные шарлатаны часто прикрываются красивыми словами. Но факты, княжич, упрямы. Ваш факт — это позор, тянущий ко дну весь род Загорских. И тот, кто по-настоящему заботится о его будущем, — он бросил значительный взгляд на Машу, — должен отсекать гнилые ветви. Ради сохранения ствола.

Горячая волна подкатила к горлу. Чужой стыд и моя собственная ярость сплелись в тугой узел.

— Гнилые ветви, князь, — мой голос стал тише, но каждое слово прозвучало жестко, — иногда оказываются крепче гнилого ядра. И если вы намекаете, что присутствие здесь моей сестры — ошибка, то ошибаетесь вдвойне. Она — честь этого рода. А не разменная монета в чужих расчетах.

Карамышев налился холодной краской. Он отпустил руку Маши и сделал шаг ко мне, нависая всей своей тушей.

— Вы позволяете себе слишком много, мальчик, — прошипел он так, чтобы слышали только мы. — Ваше мнение здесь ничего не стоит. Вы — клеймо. И я не позволю, чтобы это клеймо поставили и на неё. — Он кивнул в сторону Маши. — Если у вас осталась хоть капля благородства, вы сами исчезнете. Или вас заставят.

Я встретил его взгляд, не отводя глаз.

— Попробуйте заставить, — сказал я спокойно. — Только будьте готовы к ответу. Не словесному.

Тишина вокруг стала звенящей. Карамышев медленно выпрямился, его рука дрогнула у бедра, где при старинном камзоле мог бы висеть церемониальный кинжал или перчатка для вызова.

— Вы что же… предлагаете… — начал он с ледяной яростью.

— Довольно.

Голос, низкий и исполосованный трещинами, как старое дерево, разрезал напряжение. Из толпы вышел князь Игорь Владимирович. Он казался ещё более сгорбленным под тяжестью парадного мундира, но его взгляд, уставший и пустой всего час назад, теперь был подобен двум щепкам льда.

Он остановился, между нами, его спиной ко мне, лицом — к Карамышеву.

— Князь Дмитрий, — произнес отец безо всякой почтительности, лишь констатируя факт. — Вы — гость в моем доме. В доме Загорских. Здесь не место для… выяснения отношений в такой форме.

Карамышев, на секунду опешив, быстро взял себя в руки. Его лицо снова приняло выражение высокомерной учтивости, но в глазах плескалась злоба.

— Князь Игорь, я лишь указывал на очевидное. Ради блага вашего же рода и будущего княжны Марии…

— Будущее моей дочери и честь моего рода, — отец перебил его, не повышая тона, — это моя забота. И решать это буду я. В своё время. И со своими.

Он не обернулся ко мне, не посмотрел. Но каждое слово било не только по Карамышеву.

Наступила тяжёлая пауза. Карамышев смерил отца взглядом, потом бросил его на меня поверх его плеча. В его взгляде читалась ясная мысль: «Тебе повезло. Но мы еще встретимся».

— Как вам будет угодно, князь, — наконец произнёс он, делая театральный полупоклон. — Я, разумеется, уважаю ваше право… на семейные дела. Обсудим всё в более подходящей обстановке. С главой семьи.

Он бросил последний, обещающий взгляд на побледневшую Машу, кивнул Кире и, развернувшись, пошёл прочь, расталкивая гостей плечом.

Отец смотрел ему в спину, неподвижный. Затем повернулся, и этот поворот дался ему с такой тяжестью, словно он ворочал каменную глыбу. Его взгляд коснулся моего лица — ни гнева, ни одобрения. Только безграничная усталость.

— Иди отсюда, Алексей, — тихо сказал он. — Пока не натворил дел.

Он не стал ждать ответа, отвернулся и растворился в толпе. Я остался стоять, чувствуя на себе два взгляда: сестры — полный слёз и страха, и Киры Мещерской — холодный и испытующий, как лезвие.

Несколько минут спустя дворецкий мягко коснулся моего локтя: «Князь Игорь Владимирович просит вас в кабинет».

Кабинет отца. Сейчас.

В кабинете повисла тишина, нарушаемая только щелчком защелки. Спертый воздух был наэлектризован холодной яростью. Отец стоял у камина спиной, его огромная тень колыхалась на стене.

— Подойди.

Его голос был тихим, почти ровным. От этого стало только хуже. Я сделал несколько шагов, остановившись в центре ковра.

Он повернулся. Апатия, в которой он пребывал ещё недавно, испарилась. Её место заняло что-то худшее — сконцентрированный, вымороженный гнев. Его глаза, обычно потухшие, горели теперь бледным, безжизненным огнём, как пламя над спиртовкой.

— Объясни, — сказал он, не повышая голоса. — Объясни мне, в какой вселенной твоё… выступление, твоё детское рыцарство, может считаться хоть сколь-нибудь разумным? Ты знал, для чего этот бал. Ты знал, что Карамышев — не просто гость.

Он сделал паузу, будто ожидая, что я начну лепетать оправдания. Я молчал.

— Он — наш последний шанс! — его голос сорвался, как хлыст. — Его деньги, связи, вес! Брак с Машей — это отсрочка, защита, шанс выжить! А ты своим детским геройством чуть не погубил всё!

Он тяжело дышал, сжимая и разжимая кулаки.

— Я не оправдываюсь, — сказал я наконец. Голос звучал спокойно, отчётливо. Слишком спокойно для него. Он замолчал, удивлённый.

— Отлично. Тогда, может быть, ты предложишь альтернативу? Кроме как сгинуть в своих подземельях, играя в мага?

— Предлагаю, — я не отвёл взгляда. — Выдайте Машу за Карамышева сейчас — и вы не спасете род. Вы его похороните. Окончательно.

Отец фыркнул, но я продолжил, не давая ему вставить слово.

— Вы отдадите дочь в руки человека, который с первого взгляда видит в нас не союзников, а добычу. Неудачников, которых можно купить. Который позволит себе говорить то, что он говорил, в нашем доме. Этот брак навсегда закрепит за нами статус просителей, должников, отдавших последнее ценное. Вы думаете, он будет уважать Машу? Или нас? Он будет владеть нами.

— А лучше пусть она гниёт в нищете? В монастыре? — скрипя зубами, спросил отец.

— Дайте мне год, — сказал я твердо. — Один год отсрочки. Не за счёт её будущего. За счёт моего.

Отец смотрел на меня, будто видел впервые. Гнев в его глазах сменился ошеломлённым недоверием.

— Год? Что ты можешь сделать за год? Проковырять ещё больше дыр в каменной глуши? Накопать синих камушков на новое платье?

— За год я найду способ поправить положение семьи, — мои слова падали в тишину, как камни. — Не через выгодный брак, как торгаши. Через восстановление чести. И ресурсов.

— Бред! — он отрезал, с силой ударив ладонью по столешнице. — Ты живёшь в сказках! Чести не существует! Существуют договоры, обязательства и цифры в долговых книгах! Твоя «честь» погубила Льва и довела нас до этого!

Имя брата повисло в воздухе, тяжёлое и острое. Я не дрогнул.

— Чести не стало, когда погиб Лев, — согласился я. — И не только из-за артефакта. Его убрали. Целенаправленно.

Отец замер. Всё его тело напряглось, будто он готовился к удару.

— Что… что ты несешь?

— «Гром Небес» не потерялся в суматохе. Его похитили. Вся миссия была подстроена. А я… — я сделал короткую паузу, — я стал идеальным козлом отпущения. Трусом, выжившим чудом. На которого можно списать всё.

Я посмотрел ему прямо в глаза, вкладывая в слова всю холодную уверенность, которую копил.

— Я близок к разгадке, отец. Есть могущественные враги, которые стояли за тем провалом. И они не остановились. Они до сих пор следят. Возможно, даже Карамышев — не просто выскочка. Возможно, он — их следующий ход.

Отец успокоился. В его взгляде, на самое короткое мгновение, вспыхнула надежда и понимание.

— Доказательства, — выдохнул он. — У тебя есть доказательства?

— Есть подозрения и связи. Доказательства я найду. Если ты дашь мне время. Не продавай Машу сгоряча. Дай мне год, чтобы найти настоящих виновных. Чтобы вернуть не только деньги, но и наше имя. Или… — я слегка наклонил голову, — или можешь выдать её замуж завтра. И стать вечным должником человека, который, возможно, танцевал на похоронах твоего сына.

Он отшатнулся, словно от физического удара. Его рука потянулась к краю стола, чтобы опереться. Он смотрел на меня долго, его взгляд метался по моему лицу, выискивая ложь, игру, безумие.

— Ты… не похож на себя, Алексей, — наконец прошептал он. В его голосе не было уже ни гнева, лишь измождённое, растерянное недоумение.

— Я изменился, — тихо ответил я, поворачиваясь к двери. — Но я — твой сын. И я даю тебе выбор. Страх или шанс. Тысячелетний род или год ожидания. Решай.

Дверь кабинета была уже у меня за спиной, когда его голос, низкий и надтреснутый, остановил меня.

— Алексей.

Я замер, не оборачиваясь.

— Вернись.

Я медленно развернулся, толкнул тяжелую дверь и снова вошел. Отец не сдвинулся с места. Он стоял, опираясь ладонями о полированную столешницу, его плечи были чуть согнуты, как под невидимым грузом. Огонь в камине потрескивал, выхватывая из полумрака резкие тени на его лице.

— Год, — выдохнул он. Слово упало, как камень. — Ровно через год, на балу в день рождения Марии, будет помолвка.

Он поднял голову. Глаза прожигали меня холодным, отчаянным расчётом.

— Не важно, с Карамышевым или с кем другим, — продолжил он, отчеканивая каждое слово. — Но брак будет. И он должен быть выгодным. Он должен закрыть долги, вернуть политический вес, остановить сплетни. Он должен спасти то, что еще можно спасти. Это — условие.

Он оторвался от стола, сделал несколько медленных шагов в мою сторону. Его тень нависла надо мной.

— И есть второе условие, — его голос стал тише, острее. — Через год на этом балу объявят не только о помолвке Марии. Через год ты должен будешь встать рядом со мной как признанный наследник рода Загорских. Не по крови — по праву силы. По праву того, что ты стал тем, кем должен был быть. Ты должен заставить свет признать твою мощь. И это признание должно быть безупречным. Ты будешь наследником или навсегда останешься никем. Понял?

— Понял, — ответил я ровно.

Он кивнул, будто забивая последний гвоздь в крышку моего старого «я»

— Я не верю в твои сказки о заговорах, — сказал он откровенно. Его взгляд скользнул по моей одежде, с легким презрением. — Не верю, что ты сможешь что-то изменить. Но ты сегодня показал… неожиданную твердость. Глупость или расчёт — не знаю. Возможно, я просто устал. Возможно, Маше будет легче, зная, что у неё есть еще год девичества.

Он отвернулся к окну, за которым темнел петербургский вечер, усеянный огнями летающих экипажей.

— Так что считай это не шансом, — его голос донесся ко мне, приглушенный и безжизненный. — Считай это отсрочкой. Год. Чтобы доказать, что я сегодня ошибся. Или… чтобы тихо и бесследно сгинуть где-нибудь в подземельях, не успев опозорить нас в последний раз. Договорились?

В его тоне не осталось ничего от отца. Только голос хозяина поместья, оценивающего упрямого барана: даёт последний шанс доказать свою пользу, прежде чем отправить на бойню.

— Договорились, — повторил я. В горле стоял ком.

Он махнул рукой, не оборачиваясь — жест, полный окончательности и отвращения.

— Уходи. И помни: следить за тобой будут. За каждым твоим шагом.

Я вышел. Щелчок защелки в пустом коридоре прозвучал как выстрел. Отсчет пошел.

В квартире пахло жареным луком.

— Прохор! — мой голос гулко отозвался в залах.

Денщик выскочил из кухни, вытирая руки о штанины.

— Готовь «Витязя» к вылету. Минимум груза. И принеси «чистый» смартфон.

— Куда? — он уже срывал фартук.

— Пока никуда. Нужна связь. — Я прошёл в кабинет. Бардак на столе — бардак в голове.

Прохор принес устройство. Я взял его, пальцы быстро набрали номер, сохраненный в памяти под кодом «Плотник». Вызов ушел в эфир, и я замер, слушая длинные гудки.

На пятом — щелчок.

— Говорите, — голос на том конце был ровным, профессионально-нейтральным.

— Артём. Это Загорский. Нужна встреча. Срочно.

На той стороне наступила пауза. Слышалось лишь ровное дыхание.

— Обстановка? — спросил Волков наконец, без лишних вопросов.

— Горячая. Есть что передать. И обсудить. Важнее, чем было.

— Место, — его тон стал деловым, резким. — Старый причал на Малой Невке. Под мостом. Знаете?

— Найду. Час.

— Буду через два. Ждите в тени у третьей опоры. И, княжич… — он замялся, — приходите один. Если что, я вас не знаю.

Я отложил телефон, чувствуя, как адреналин растекается по жилам.