Чернокнижник с Сухаревой Башни

Глава 8

Медведь был не из сказки — это был взрыв магической плоти и ярости. Его рёв сводил с ума, пугая до дрожи. Он мчался на нас, как поезд — тонны камня, меха и ненависти, сметающие всё на пути.

— ДЕРЖИ, ПРОХОР! — закричал я, отскакивая в сторону, едва уворачиваясь от взметнувшейся лапы, рассекавшей воздух со свистом. — НЕ ПОДДАВАЙ! УПИРАЙСЯ!

Прохор вскинул рогатину, но удар был как удар тарана. Древко выгнулось, затрещало — не выдержит. Прохора отшвырнуло, он врезался спиной в дерево, и из его горла вырвался хриплый стон. Медведь даже не замедлился, в его глазах горела злоба. Рогатина — не просто копьё. Перекладина ниже лезвия, должна была удержать тушу на расстоянии. Но этот медведь был весом с телегу, и когда он рванулся вперёд, Прохора отбросило на шаг, сапоги пропахали по мху борозды.

— А-а-а! — глухой стон вырвался у него, когда медведь, пронзённый в грудь, не остановился, а напирал, всаживая в себя лезвие глубже. Багровый свет из его пасти пыхтел, как кузнечный мех.

Я подскочил сбоку. Помнил: «Бить в передние части тела. В грудь, под лопатку, под пах». Медведь был на четвереньках, голова низко, шея прикрыта гривой из каменных щепок. Его маленькие, тлеющие глазки следили за Прохором, игнорируя меня — тактика, описанная старыми охотниками. Хитрый. Делает вид, что не замечает.

— Прохор, отпусти чуть! Пусть движется! — скомандовал я, сжимая в руке не нож, а тяжёлую булаву, взятую из арсенала. Нож против этой шкуры — как иголка о камень.

Прохор, потный, с выпученными от напряжения глазами, ослабил напор на долю секунды. Медведь рванул вперёд, пытаясь сбить его с ног, но рогатина, упёртая в грунт, держала. Я бросился отчаянно вперед. Булава в руке казалась игрушкой против этой каменной гривы. Удар пришёлся — как по скале. Боль отдалась в плече, кости треснули. Медведь взвыл, развернулся — и его лада, больше моей головы, пролетела в сантиметрах от лица, обдав меня запахом гнилой пасти.

Раздался звук, похожий на раскалывающийся гранит. Медведь взвыл — на этот раз от боли, а не ярости. Его движение замерло, передние лапы подкосились. Не давая ему опомниться — вторым ударом, коротким, без размаха, как учили рогатчики, всадил копье в бок, под лопатку, чувствуя, как железо пробивает что-то твёрдое и влажное внутри.

Медведь рухнул, бился в агонии, вырывая рогатину из собственного тела. Из раны хлестала сине-алая жижа, пахнущая кровью. Я отпрыгнул, но он тянулся ко мне, когти впивались в мох в сантиметрах от сапога. Его глаз, тускнеющий, всё ещё видел меня. И ненавидел. Наступила тишина, будто весь подземный лес затаил дыхание.

Я стоял над тушей, тяжело дыша, чувствуя, как дрожь от адреналина пробегает по рукам. Прохор поднялся, отряхиваясь. Его взгляд упал на рогатину, торчащую из медведя, потом на мою булаву, затем на меня. В его глазах читался не только испуг, но и глухое, накипевшее недоумение.

— Ваше сиятельство… — начал он, голос срывался. — Ну почему нельзя было воспользоваться ружьём? Сразу бы — пиф-паф, и всё. Зачем такие сложности? Я чуть сердце не отдал, держа его…

Я вытер лоб рукавом, глядя на умирающего зверя. Его свечение постепенно угасало.

— Потому, Прохор, что подземелья — это особые под пространственные миры, со своим сохранением энергии. У нас с тобой оружие, созданное из материалов этих миров. — Я ткнул булавой в ближайший серебристый ствол. — Чем больше поступает неродной материи в подземелья, тем больше мир сопротивляется. Принесёшь ружьё, а он молниями с неба будет тебя бить. Были попытки в подземельях наладить производство современного оружия, но оно… меняло свои свойства. В общем, чем сложнее оборудование, тем непредсказуемо его поведение. А рогатина… она простая. Честная. Как и медведь.

Прохор молча кивнул, подошёл и с усилием выдернул рогатину из туши. Лезвие вышло со звуком, будто вытаскиваешь камень из грязи.

— Значит, так и будем? — спросил он тихо. — Дубиной да рогатиной?

— Пока что — да, — я наклонился, осматривая тушу. Внутри, среди каменных обломков и сияющей плоти, пульсировало что-то тёмно-синее, почти чёрное. Кристалл. Большой. — Но зато, — добавил я, выковыривая его ножом, — зато добыча того стоит. И шкура, наверное, сойдёт за броню.

— В следующий раз… — прохрипел Прохор, вытирая кровь с губ. — Давайте я буду добивать. А то у вас уже булава, а у меня — рогатина. Честнее будет.

Он улыбнулся криво, а в его глазах плавала тень лапы, что чуть не снесла ему голову.

Вечером я провёл эксперимент с кристаллом. Согласно «Бестиарию», это было «сердце жизни» — ключевой элемент големостроения. Только этот экземпляр был настолько насыщен красными прожилками, что казался почти багрово-тёмным.

Вспоминая ощущения первого дня в этом мире, снова попытался тянуть энергию из камня. В итоге кристалл разрушился, а я почувствовал глубокую, почти утробную сытость.

Когда осмотрел себя, то обнаружил, что сошли не только свежие раны, полученные за неделю охоты с Прохором, но даже старые шрамы. Такое свойство ни в одном описании не упоминалось. Похоже, это моя личная особенность — или особенность этого тела.

Жаль, что такие кристаллы редки и дороги. Они бы мне очень пригодились. Мы набрали достаточно обычных кристаллов, чтобы доехать до столицы, продать их и двинуться в Амстердам. До смотрин осталось две недели.

Вырученных денег хватило, чтобы взять в аренду «Витязь-5» — угловатый, бронированный экипаж с гулом мотора, пахнущий маслом и старой кожей. Прохор одобрительно хлопал по корпусу: «Как танк, только летает. И кристаллы есть где спрятать».

Я кивнул, уже прокручивая в голове маршрут. Амстердам. Две тысячи километров через пол-Европы. Через границы, зоны контроля, над землями, которые магия изменила до неузнаваемости. И всё это — с призраком погони за спиной.

Мы вылетели на рассвете, когда туман ещё цеплялся за шпили Петербурга. «Витязь» поднялся с привычным для него упрямым гулом, будто нехотя отрываясь от земли. Я смотрел в иллюминатор, как родной город — чужой и холодный — уменьшался, превращаясь в игрушечный макет под одеялом облаков. Прохор молча возился с навигатором, его лицо было сосредоточенным, почти суровым.

Мы летели над искажённой Европой: леса без птиц, светящиеся степи, купола аномалий. На границах — проверки, сканирования, взятки Прохора. Мой паспорт вызывал усмешки.

Чтобы не сойти с ума, я тренировался. Брал потухший кристалл, представлял его как проводник, и пытался перенаправить энергию реактора в лампу. Через три дня получилось — на миг свет усилился.

Главное было — не переборщить. Однажды, попытавшись «подключиться» к основному реактору слишком прямо, почувствовал, как у меня заболели виски, а по приборной панели пробежали крошечные статические разряды. Прохор тогда встревоженно спросил, не пора ли проверить систему электропитания. Я отмёл его подозрения, но с тех пор стал осторожнее. Мир магии, как я понимал, был полон сенсоров и детекторов. Дикий, неучтённый всплеск энергии в гражданском экипаже мог привлечь внимание пограничников или чего похуже.

Иногда, в полудрёме, мне казалось, что слышу эхо — не голоса, а ощущения. Смутную тоску по чему-то утраченному. То ли память Алексея пробивалась сквозь барьер, то ли само тело отзывалось на мои эксперименты со столь чуждым для него способом обращения с силой. Шаманский метод был не в чести у аристократов. Он был диким, непредсказуемым, плебейским. Идеально для меня.

На пятый день полёта мы пересекли границу Нидерландов. Ландшафт сменился — вместо аномальных лесов и степей потянулись аккуратные, будто под линеечку, поля, разделённые каналами с неподвижной, тёмной водой. Магия здесь чувствовалась иначе — не дикой силой, а вплетённой в самую ткань быта: в ровные линии изгородей, светящихся на рассвете, в ветряки, лопасти которых были покрыты сложными руническими кружевами.

Амстердам встретил нас дождём и знакомо-чужими очертаниями: кристаллы вместо крестов на шпилях, узнаваемый запах моря.

Мы приземлились на коммерческом порту, среди складов и грузовых терминалов. Арендовали на сутки крошечную комнату в пансионе, откуда открывался вид на бесконечные крыши и частокол мачт.

Пока Прохор возился с вещами, я стоял у окна, сжимая в кармане ключ-пластину от «Ван Дейк и сыновья». Сердце билось ровно и тяжело. Путь был пройден. Опасности — пока что — миновали. Впереди была цель.

И где-то в этом городе, в подвалах старинной конторы, триста лет ждало наследство Меншикова. То, что могло всё изменить.

Или стать последней ловушкой.

Я взглянул на Прохора, проверявшего замок.

— Отдыхай. Завтра ищем старый банк.

— А сегодня? — спросил он тревожно.

— Сегодня ждём, — сказал я, ложась с «Бестиарием». — Изучаю фауну. На всякий случай.

За окном сгущались сумерки, и огни Амстердама зажигались один за другим, отражаясь в чёрной воде каналов. Тишина в комнате была звенящей, полной невысказанных вопросов и тяжёлого, упругого ожидания. Мы были на месте. Игра входила в новую фазу.

Амстердам пах хлебом, влажным камнем и озоном после магического дождя. Город был гибридом двух миров. Мы шли вдоль канала с тёмной водой, в которой отражались остроконечные дома и парящие баржи с рунической обшивкой.

Чувство слежки не отпускало. Спину сверлил невидимый взгляд. В отражениях каналов, в сдвоенном эхе шагов чудилось присутствие. Раз даже заметил тень, растворившуюся в подворотне.

Сами дома тоже не были просто стариной. Между потемневшими от времени кирпичами были вмурованы полосы какого-то бледно-голубого светящегося камня, образующие сложные узоры — то ли украшение, то ли защитные контуры. На многих крышах вместо флюгеров вращались кристаллические спирали, улавливающие свет даже в этот пасмурный день. Из открытых окон доносилась смесь звуков: скрип старых половиц, голоса, звон посуды и монотонное гудение какого-то домашнего артефакта — чистильщика воздуха или подогревателя стихий.

Контора «Ван Дейк и сыновья» не имела ничего общего с мраморными банковскими дворцами. Мы нашли её, следуя указаниям на старинной карте из смартфона, в глухом переулке, куда не долетал даже шум с канала. Вывеска была скромной, почти стёртой временем: «Ван Дейк эн Зонен. Нотариальные услуги, оценка, хранение. Основано в 1682 году». Дверь — низкая, дубовая, с железными накладками и глазком-линзой из полированного чёрного хрусталя.

Я обменялся взглядом с Прохором. Он молча кивнул, его поза стала собранной, готовой к неожиданностям и открыл дверь.

Внутри пахло старыми книгами. За заваленным свитками прилавком сидел худой старик в старомодном камзоле. Его глаза за толстыми стёклами смотрели остро, как у совы.

— Goedemorgen, — произнёс он голосом, похожим на шорох пергамента. — Чем могу служить?

Я вынул из внутреннего кармана обе металлические пластины и молча положил их на прилавок. Пластину с двуглавым орлом и номером «А-17». И пластину с цифрами «739-228-015».

Старик — мистер Ван Дейк, как я предположил — не дрогнул. Он взял первую пластину, поднёс к глазам, потом вынул из-под прилавка увесистую лупу на бронзовой ручке и долго изучал гравировку. Потом проделал то же со второй. Его движения были неторопливыми, ритуальными.

Наконец он поднял на меня взгляд.

— Ключ владельца и код доступа, — констатировал он без эмоций. — Срок контракта хранения истёк… триста двенадцать лет назад. По статье «вечное хранение до востребования прямым наследником по крови». Вы наследник Александра Меншикова?

— Его прапраправнук, — ответил я, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Алексей Загорский. По материнской линии.

Ван Дейк медленно кивнул.

— Кровь будет проверена. Стандартная процедура. Следуйте за мной.

Он нажал на что-то под прилавком. Раздался тихий щелчок, и часть задней стены, заставленная полками, бесшумно отъехала в сторону, открыв узкий, тёмный проход, ведущий вниз по крутой каменной лестнице. Воздух оттуда потянуло сыростью и камнем, но не плесенью — а холодной, чистой влагой глубоких подземелий.

— Ваш слуга может подождать здесь, — сказал Ван Дейк, заметив, что Прохор делает шаг за мной.

— Он идёт со мной, — отрезал я мягко, но не допуская возражений. Я не собирался оставлять Прохора одного в этой таинственной лавке наверху.

Старик пожал узкими плечами, как будто сказал: «Ваша воля». И первым скрылся в тёмном проёме.

Лестница вела глубоко вниз. Стены из чёрного камня, в нишах мерцали вечные светильники. Внизу нас ждал круглый зал, похожий на тот, под Берёзовым, но чище и меньше. В стенах — массивные металлические двери.

Но моё внимание, как и внимание Прохора, привлекло не это. В центре зала, прямо напротив лестницы, зиял ещё один провал вниз. Ограждённый невысоким бортиком из того же чёрного камня, он уходил в абсолютную, поглощающую свет темноту. Оттуда веяло чем-то древним, диким и недружелюбным. Запахом влажной земли, гниющих корней и чего-то ещё — острого, хищного.

Ван Дейк проследовал к одной из металлических дверей — с выгравированным номером «А-17». Вставил в замочную скважину сложный ключ-инструмент, повернул. Раздался тяжёлый, удовлетворительный щелчок.

— Хранилище, — произнёс он, отводя дверь. Внутри была маленькая камера, не больше трёх шагов в ширину. Полки пустовали. Только в центре, на каменном пьедестале, стоял небольшой, но массивный стальной сундук, покрытый патиной времени.

Но я почти не смотрел на сундук. Моё сознание, воспитанное на логике инженера и паранойе затравленного зверя, уже оценивало ситуацию, и оценка эта заставляла внутренне ахнуть от восхищенного ужаса.

«Ван Дейк и сыновья» — не банк. Это идеальная ловушка-хранилище. Магическо-нотариальная контора сверху — лишь фасад, точка входа.

Я понял: это не банк, а ловушка. Один вход, он же выход, а в центре — провал в дикое подземелье на случай пролома стены. Гениально и безумно.

Ничего технологического сюда не пронести — магические детекторы наверху отсекут всё постороннее. А в этой среде, насыщенной древней, стабильной магией, предметы могли храниться веками без изменений.

И сбежать с добычей? Только через тот единственный выход наверх. Мимо Ван Дейка. Мимо всего, что он приготовил для воров.

Это было гениально. Просто, как всё гениальное. И совершенно безумно с точки зрения обычного банковского дела.

— Превосходно, — не удержался я, и мои слова прозвучали в каменной тишине зала почти кощунственно громко.

Ван Дейк обернулся, его глаза за стёклами очков блеснули.

— Безопасность клиентов — наш приоритет с 1682 года, — произнёс он без тени иронии. — Теперь — проверка крови.

Он достал из складок камзола тонкий серебряный ланцет и небольшую пластинку из чёрного обсидиана с углублением в центре.

— Капля на камень, — сказал он.

Я протянул руку. Ланцет блеснул, укол был быстрым и почти безболезненным. Алая капля упала на тёмную поверхность обсидиана и… не растекалась. Она будто замерла, а потом медленно впиталась в камень. На поверхности на мгновение проступил слабый, багровый узор — стилизованный двуглавый орёл, точно такой же, как на пластине.

Ван Дейк кивнул, удовлетворённый.

— Наследник подтверждён. Сундук ваш. У вас есть ключ?

Я вспомнил шкатулку. Маленький декоративный ключик с витой ручкой, лежащий в потайном ящичке под балериной. Но показывать его здесь, в этом каменном подземелье, где даже воздух казался подслушивающим, не хотелось.

— Здесь? — спросил я, переводя взгляд на сундук и затем обратно на старика.

— Процедура завершена, — равнодушно ответил Ван Дейк, словно угадав мою мысль. — Что вы будете делать с содержимым далее — ваше дело. Я жду наверху для оформления закрывающих документов.

Он развернулся и, не оглядываясь, зашуршав камзолом, зашагал обратно к лестнице, оставив нас с Прохором одних в холодном свете вечных светильников. Лишь когда звук его шагов полностью затих наверху, вынул ключ.

— Механизм Брюса, — прошептал я, вспомнив слова старика. Ключ от шкатулки — ключ от сундука. Гениально и просто. Вставил его в замочную скважину на крышке. Он вошёл идеально. Повернул.

Раздался металлический щелчок, мелодичный, словно хрустальный звон — звук, который я уже слышал однажды в родовом подземелье. Я откинул тяжёлую крышку.

И первым делом, прежде чем рассмотреть бархатную подкладку, мой взгляд метнулся в глубину сундука в поисках самого очевидного, самого желанного в нашей отчаянной ситуации.

— А деньги где? — сорвалось у меня вслух, рассматривая приданое.