Беглый в Гаване 3

Глава 33

Ночь в Цюрихе была тихой, как в банковском хранилище после ревизии. Фонд спал, в здании гроссбанка горели только два окна — архивный отдел связи и дежурный кабинет телекса.

Где-то в глубине, среди шелеста бумаги и гудения моторов, незримо присутствовал помощник «Друга» — сгусток логики, укоренённый в релейных линиях и памяти компактного анализатора, спрятанного в шкафу на нижнем этаже.

На первый взгляд всё выглядело как обычное техническое устройство — коробка с зелёной лампой и кнопкой включения.

Но за этой лампой жила сущность, способная думать быстрее любого человека, даже если её мысли шли по узким дорожкам цифровых схем, которые еще долго не будут знать на этой планете.

«Друг» подключился к сети телекса через пассивный ответвитель — кусок тонкого кабеля, спрятанный под крышкой распределительной коробки.

В импульсах 50 герц и коротких затухающих сигналах он читал фразы, слова, подписи, даты.

Он искал один единственный код — тот, что сопровождал таинственный миллион.

К полуночи на перфоленту легли десятки метров точек и тире.

Сквозь стрекот аппарата он выделил одну цепочку:

`//TESTLINE-92//CONFIRM SNB//TRANSFER ROUTE LBN//`

Он увеличил фрагмент — LBN.

Ни один швейцарский, немецкий или французский банк не имел такого кода.

Но по старому справочнику телексных маршрутов, записанному в памяти «Друга», это была «дипломатическая линия связи представительства британского казначейства в посольстве в Берне».

Линия не банковская, а служебная — проходившая через Национальный банк как через транзитный шлюз.

Вечером, когда система связи уходила в «резервное время», кто-то изнутри открыл этот канал и пустил по нему пакет с пометкой SNB.

Формально он выглядел как тест, но сумма и формат говорили о другом.

На экране анализатора вспыхнула надпись:

Источник сигнала: BERNE — LBN — GBR.

Время активации: 06:42 местного.

Оператор: неизвестен. Точка выхода — секция связи SNB, узел «Берн-2».

«Друг» сохранил все импульсы, и отослал на телекс фонда, который превратил их в бумажную перфоленту и автоматически выдал короткую распечатку.

Лента была тёплой, пахла бумагой и озоном.

На ней — телексный заголовок:

«From: LBN — GBR — DIPMISSION / To: SNB / TestLine Confirmed.»

Утром, когда Мюллер вошёл в кабинет, папка уже лежала на его столе. Он снял очки, развернул ленту, разглядывая узор перфорации.

Раздался звонок телефона. Вальтер стоя у окна снял трубку.

— Нашли? — спросил голос в ней.

Мюллер на рефлексе только кивнул.

— Наш человек отследил маршрут. Пакет пришёл по линии ЛБН — дипломатический канал британской миссии в Берне. — Пояснил ситуацию генерал.

— Значит, не ЦРУ, — сказал Вальтер. — Но близко. Очень близко.

— Да. Скорее всего MI-6. Их люди в казначействе сидят в соседних кабинетах.

Мюллер снова взял в руки ленту, провёл пальцем по рядам дырочек, словно по азбуке Брайля.

— Красиво, — сказал он. — Как будто сама Англия поставила подпись.

— Или как будто кто-то хочет, чтобы мы так подумали, — отреагировал генерал. — Но зачем?

Мюллер усмехнулся.

Он открыл сейф, убрал перфоленту в отдельный конверт и подписал: «Материал к докладу».

В это время, в нескольких сотнях километров к северу, в Берне, в подвале британской дипмиссии, телексный оператор выключал аппаратуру.

На барабане его машины ещё оставался обрывок перфоленты — с той самой строкой `TestLine Confirmed`.

Он бросил её в металлическую урну и зажёг спичку. Бумага вспыхнула мгновенно, но прежде чем сгореть, коротко сверкнула штампом:

«SNB / LBN / September 25.»

Пламя осветило на секунду табличку на стене: «Restricted access — MI6 liaison»(«Ограниченный доступ — связной МИ-6»).

Оператор вздохнул, закрыл крышку урны и выключил свет.

Поздним вечером генерал Измайлов и Костя получили детальный доклад от «Друга».

Филипп Иванович внимательно изучил его и тихо сказал:

— Британия. Значит, всё идёт по старому сценарию.

Я, стоявший рядом, уточнил:

— Давят через финансы?

— Да. Всегда через финансы. Сначала «подарок», потом подозрение, потом проверка. — И добавил:

— Только на этот раз мы не в роли подопытных.

Он поднял взгляд на меня и усмехнулся:

— Теперь мы будем их проверять. И не за страх, а на совесть.

Здание федеральной прокуратуры в Берне выглядело как все правительственные здания Швейцарии — сдержанно, почти безлико, будто архитекторы нарочно старались стереть эмоции из камня.

В подвале, в небольшом помещении с низким потолком и аккуратной табличкой «Confidentiel — Service Technique»(Конфиденциально — Сервисная техника), стоял старый телекс Siemens T1000, пахнущий горячим маслом и бумагой.

Оператор Ганс Веттерли сидел напротив стола, где два человека листали распечатки.

Один из них был инспектор Ганс Келер — представитель федеральной службы правового надзора. Второй — молчаливый мужчина в очках, явно из банковской безопасности SNB.

На столе перед оператором лежал обрывок перфоленты — та самая, через которую прошёл загадочный пакет с меткой «TestLine».

Келер говорил мягко, почти по-дружески, но в его голосе слышалась холодная точность человека, привыкшего записывать каждое слово.

— Господин Веттерли, вы дежурили двадцать пятого сентября?

— Да, с нуля часов до восьми утра.

— Помните, в 06:42 прошёл пакет тестовой линии. Кто инициировал передачу?

— Я… я не инициировал ничего, господин инспектор. Система сама открыла канал. У нас бывают проверки связи из Базеля — иногда без предупреждения.

Келер кивнул.

— Конечно. Проверки нужны. Но в этой передаче сумма — один миллион франков. Проверки не делают с цифрами.

Веттерли сглотнул.

— Я не видел суммы. У нас на терминале отображается только служебная строка — TestLine, код отправителя и время.

— Код маршрута вы помните?

— LBN.

Наступила тишина.

Келер аккуратно положил на стол лист с логотипом британской миссии в Берне.

— Вы знаете, что это обозначает?

— Нет, сэр.

— Это дипломатическая линия связи Великобритании. Согласована, но используется только для официальных сообщений. Вы её активировали.

Веттерли поднял глаза:

— Я не мог. У нас нет доступа к дипломатическим линиям!

Инспектор склонился ближе, его голос оставался спокойным:

— Возможно, кто-то сделал это за вас. Но доступ был именно с вашего терминала. В журнале стоит ваш код авторизации — VT-45.

— Но… этот код известен всей смене!

— Тогда скажите, кто из смены в тот день находился рядом?

— Только Вайсман, но он уехал в отпуск, и… техник из Базеля, не помню фамилии. Приехал вечером и до утра проверял реле связи.

— Имя, — тихо сказал Келер.

— Кажется, мистер Грин. Англичанин.

Молчаливый сотрудник SNB слегка поднял голову.

— Грин? В техническом журнале его нет.

Келер выпрямился, скрестив руки на груди.

— Значит, у нас в здании работал человек без допуска, активировал линию британского посольства и отправил по ней банковское сообщение, причем с вашего терминала.

— Но я… я ничего не видел!

— Я верю вам, господин Веттерли, — спокойно сказал инспектор. — Но, как вы понимаете, верить недостаточно.

Он вынул из папки фотоснимок, на котором был запечатлен экспертом кусок перфоленты, снятый при копировании архива.

— Видите этот фрагмент? Здесь пробит ваш номер оператора. Это не ошибка машины. Вы подтвердили соединение.

Ганс Веттерли побледнел.

— Я просто нажал клавишу «Confirm» — она горела красным. Я подумал, что это проверка канала.

— И вы не заметили, что линия — дипломатическая?

— Нет, сэр. На дисплее было только «LBN». Я не знал, что это значит.

Келер посмотрел на него внимательно, но без злобы — как врач, оценивающий пульс.

— Господин Веттерли, вы работаете в сфере связи уже пятнадцать лет. И за это время ни один пакет не проходил без отметки SNB или BIS. А этот прошёл. И именно в тот день, когда на счёт частного фонда поступил миллион франков.

Оператор опустил голову.

— Вы думаете, я шпион?

— Я думаю, что вы невольно помогли чужой игре.

Келер сложил бумаги, аккуратно вложил их в кожаную папку и встал.

— На время проверки вы будете временно отстранены. Мы не обвиняем, но должны исключить возможность повторения.

Он повернулся к сотруднику SNB:

— Свяжитесь с Базелем. Пусть проверят, был ли вообще направлен техник под фамилией Грин. И запросите служебную информацию от резервных узлов.

Оператор тихо произнёс:

— Господин инспектор… если это важно — тот человек говорил с акцентом, но не британским. Скорее — шотландским.

Келер задержал взгляд на секунду.

— Спасибо. Это важное уточнение.

Когда они вышли из подвала, Келер остановился у окна. На улице шёл холодный осенний дождь, блестели рельсы трамвая. Он достал сигарету, прикурил, и, глядя на воду, произнёс в пространство:

— Если британцы начали работать через наших техников — значит, ставки выросли.

Молчаливый сотрудник SNB ответил сухо:

— В Берне уже запрошены данные. Но след, скорее всего, уйдёт в Лондон.

Келер кивнул.

— Всё уходит в Лондон.

Он бросил взгляд на часы, задумался и добавил:

— Передайте копию протокола господину Мюллеру. Пусть знают, что мы тоже умеем быть любопытными.

«Друг» уже анализировал запись разговора. Шум телекса, треск бумаги, частота дыхания оператора — всё это превращалось в структурированный отчёт. Последняя строка файла звучала почти по-человечески:

«Ошибка не человеческая. Событие инициировано извне. След ведёт на линию LBN — GBR. Активатор — „Green“.»

Я, получив отчет, усмехнулся:

— Грин. Слишком очевидно, чтобы быть настоящим именем.

Генерал стоящий рядом тихо ответил:

— А потому — идеально подходит британцам.

В автомастерской царил мягкий янтарный свет — отражение от пластин, лежавших на столе.

Каждая — отполированная до прозрачности, тонкая, как ноготь, но с внутренним светом.

Я провёл пальцем по одной из них, и свет будто дрогнул в ответ.

— Балтика не подвела, — сказал я, глядя на генерала. — Чистейший белый янтарь, почти без включений. Дрон под управлением «Друга» нашел слоистую жилу на шельфе под Калининградом, глубина шестьдесят метров.

Генерал одобрительно хмыкнул.

На отдельном столе стояли два манекена — женских, тонких, почти призрачных.

На них, пластина к пластине, я собирал из янтаря две изящные кофты.

«Друг» вел расчёты:

«Материал обладает пироэлектрическим потенциалом. Рекомендую встроить в структуру микронные волокна серебра для равномерного распределения заряда.»

Я лишь кивнул.

Процесс был почти ювелирным: каждая пластина вставала на место, как чешуйка живого существа.

Каждая пластина имела крошечный шлифованный шип, входивший в соседнюю, и фиксировалось соединением из прочного и гибкого серебряного сплава. Получалось как чешуя рыбы — прочная и подвижная конструкция.

— Вещь почти вечная, — сказал я, придирчиво оценивая свою работу. — Янтарь — не просто смола. В его решётке есть остаточный потенциал, как у кристаллов кварца. Он реагирует на электрическое поле кожи.

— То есть это не просто украшение?

— Нет. Это аккумулятор живой энергии. Когда человек надевает такую вешь на голое тело, она настраивается на колебания клеточных мембран. Повышается ток микроциркуляции и активность капилляров.

— Проще говоря — омолаживает?

— Медленно, но да. Янтарь работает как катализатор обмена. Наши жёны почувствуют разницу через пару часов.

Через двенадцать часов в лаборатории на столе лежали две вещи — лёгкие, как дыхание:

две изящные кофты, сотканные из янтарных пластин, связанных тонкой сеткой гибкого волокна.

При свете они казались золотыми, но стоило выключить лампы — свет не исчезал, он медленно дышал в глубине янтаря.

Генерал усмехнулся:

— Если Жанна узнает, что ты сделал из балтийского янтаря нижнее бельё, она решит, что ты волшебник или маньяк.

— Пусть решает, — ответил Костя. — На самом деле это просто физика, о которой забыли.

Когда Инна и Жанна Михайловна впервые надели их, это произошло без церемоний.

Костя лишь сказал:

— Попробуйте. Тепло должно распределиться равномерно.

Генерал добавил:

— Это не украшение, это профилактика. Хотя выглядит красиво.

Кофта мягко легла на кожу, почти невесомо.

Инна вздрогнула:

— Оно живое…

Я улыбнулся:

— Оно просто реагирует на биополе. Янтарь помнит солнце.

Через несколько минут обе почувствовали странное спокойствие — не жар, не холод, а ровное внутреннее тепло, будто сердце стало дышать глубже.

Жанна Михайловна удивлённо сказала:

— У меня будто пульс стал чище…

«Друг» отозвался мягким голосом:

«Параметры подтверждены. Тонус сосудов вырос на восемь процентов, уровень эндорфинов — в норме.»

Инна засмеялась:

— У нас теперь медицинские украшения?

— У вас — солнечные доспехи, — ответил

я. — Янтарь впитывает энергию поля и возвращает её телу. Для организма это как дышать светом.

Генерал смотрел на жену и покачал головой:

— Если завтра ты начнёшь цитировать Пастернака — я всё пойму.

Жанна Михайловна ответила, прищурившись:

— А если захочу танцевать всю ночь?

— Тогда скажу, что система работает, — сказал он, и впервые за долгое время улыбнулся по-настоящему.

Вечером, когда все ушли спать, я остался в лаборатории.

Держал в руках остаток янтаря — небольшую пластину, в которой застыли пузырьки воздуха возрастом в двадцать миллионов лет.

— Никто не поверит, что этот камень — не просто смола, — произнес тихо. И он дышит, как живое существо.

Провёл пальцем по поверхности — под кожей защекотало слабым током.

«Друг» шепнул:

«Молекулярная структура стабильна. Возможно, применение в терапевтических полях.»

Я соглашаясь с ним, кивнул.

'Янтарь запоминает прикосновения, медик-инженер. Мы сделали не украшение — а память тепла.

«Для них это и есть самое ценное,» — сказал я. — «Всё остальное — просто скучная наука.»

На следующее утро Инна и Жанна вышли к завтраку с тем же сиянием, что было у янтаря.

Солнце скользнуло по их плечам, и кофты отозвались мягким золотым светом.

Через день, на старом причале, Инна и Жанна стояли у перил. Солнце клонилось к закату, и янтарные кофты сияли живым светом — не отражённым, а внутренним, как будто каждая пластина дышала.

Инна тронула плечо:

— Чувство странное. Как будто под кожей тёплая река.

Жанна кивнула:

— У меня — будто в груди зажгли тихий огонь. И дыхание стало глубже.

Я стоял в нескольких шагах, наблюдая за ними.

«Друг» тихо комментировал:

«Повышение температуры кожных покровов на 0,7 градуса. Микроциркуляция активирована. Энергопотенциал — в пределах оптимума.»

Инна закрыла глаза.

Ветер с моря прошёлся по янтарю, и тот ответил мягким светом, будто материал впитывал солнечные лучи и возвращал их обратно коже.

— Теперь понимаю, почему янтарь называли солнечным камнем, — сказала она. — Это не камень, это живой свет.

Генерал подошёл, улыбнулся:

— По-моему, вы обе сегодня светитесь больше, чем солнце.

Жанна рассмеялась:

— А ты попробуй надеть — может, тоже засияешь.

— Нет, — серьёзно ответил он. — Нам, мужчинам, достаточно видеть как вы женщины сияете для нас…

А я тихо добавил, не отрывая взгляда от янтарных бликов:

— Когда древние торговцы везли эти камни в Рим, они не знали, что несут куски времени. Янтарь хранит миллионы лет света. И теперь этот свет — живой.

Инна посмотрела на меня:

— Ты снова сделал невозможное.

— Просто природа иногда разрешает пошалить тем, кто её слушает.

Мы стояли вчетвером, глядя на закат. Море тихо шептало, янтарь мерцал на телах, как дыхание солнца. А «Друг» отметил в отчёте сухо и точно:

«Материал стабилен. Эффект подтверждён. Субъекты демонстрируют эмоциональное равновесие и признаки лёгкой эйфории.»

Генерал, глядя на жену, сказал мне с довольной усталостью:

— Знаешь, Костя, я прожил на этой планете полвека и впервые вижу, чтобы физика улыбалась.

— Она улыбается всем, кто не боится экспериментировать, — сказал Костя.

Солнце опустилось в Карибское море, и янтарные жилеты на их жёнах светились ещё долго после того, как небо стало тёмно-синим.