Беглый в Гаване 3

Глава 31

Когда свистопляска в Цюрихе успокоилась, я получил возможность собрать и рассортировать все материалы по суду. Ятщательно отобрал кадры, наложил титры, перевёл предельно корректно ключевые фразы, зафиксировал даты, поставил таймкоды и сверил с логом местоположения агентов.

И создал фильм. Без спецэффектов, без голоса за кадром. Только документальные кадры и только то, что случилось. И то, что должно было остаться тайной, после чего переслал свою работу генералу.

Измайлов смотрел запись молча. Только в самом конце сказал:

— Это не кино Костя. Это гильотина с таймером. Если мы покажем это — они проиграли. Если просто дадим понять, что оно существует — они сядут за стол. Очень вежливо. Оставим это… на сладкое.

Всего я провёл в Гааге месяц. Не как турист и не как дипломат, а как тень.

Сменил три места где ночевал, семь раз перекраивал свои маршруты, трижды менял облик. Иногда был в очках и с тростью. Иногда в спортивной куртке с банкой пива в руке. Иногда — в строгом костюме, с выражением лица человека, спешащего на совещание, которого он терпеть не может.

Целый месяц контролировал тотальное наблюдение:

— за судьёй Бенасси, который каждое утро кормил уток в одном и том же канале;

— за судьёй Лораном, который тайком ходил на католические службы в старую часовню без объявлений;

— за немецким судьёй, что, похоже, уже жалел о своём «контракте»;

— за японцем, что сменил три адреса и однажды просто исчез с радаров.

Американское посольство — отдельная песня. Там каждый шаг был как партия в шахматы. Они суетились, переговаривались, ждали. Ждали, что смогут перехватить инициативу. Но слишком поздно.

Сеть перехвата работала. Входящие. Исходящие. Внутренние доклады. Радиообмены. Всё шло в фильтрацию. Все слова, касающиеся суда, решения, давления — добывались через «Помощника». А «Друг» складывал из них общую картину глобальной дипломатии и определял ее температуру. И она росла.

И вот он — день решения.

8:56. У здания Международного суда — многолюдно. Телекамеры, корреспонденты, даже туристы, прильнувшие к ограде. Кто-то держал плакат «Justice for Nicaragua», кто-то — флаги США. Был даже парень с гитарой, играющий медленный латино-джаз, будто в поддержку истины.

Я стоял в тени лип, одетый как бухгалтер. В руках — сложенная газета. Под пальто — бронежелет скрытого ношения.

— Готов, — сказал я мысленно через нейроинтефес.

Ответ от генерала пришёл не сразу, но чётко:

— Костя, запомни: сейчас не время победы. Сейчас — время фиксации реальности. То, что скажут судьи — это будет не приговор. Это будет диагноз миру. И если он честный — у нас появляется шанс.

Я кивнул, хотя он не мог меня видеть. Часы на фасаде суда пробили девять.

Судьи вошли. Председатель шёл без трости. Спокойно. Уверенно. Я узнал в его лице то самое облегчение, которое было после первого сеанса, месяц назад, когда он за долгое время мог спокойно глубоко вдохнуть.

В зале — напряжение. В эфире — тишина. И вот, он начал читать. Чётко, медленно, с лёгким акцентом:

«Международный суд Организации Объединённых Наций, рассмотрев материалы, предоставленные Республикой Никарагуа, Соединёнными Штатами Америки, и третьими сторонами…»

«…приходит к выводу, что в ходе конфликта, действия Соединённых Штатов нарушили суверенитет Никарагуа…»

«…и на основании норм международного права, признаёт обоснованной компенсацию, эквивалентную ущербу, нанесённому государству-истцу…»

Я не дышал.

Он продолжал:

«…в размере, который подлежит уточнению на последующих заседаниях, но оценивается предварительно в сумму, близкую к заявленной.»

В толпе — тишина, как после удара грома. Только потом — вспышки камер, выкрики на испанском, шум, овации. Кто-то заплакал. Кто-то смеялся. Кто-то швырнул в воздух флажок США.

А я стоял. Неподвижно.

«Друг» прошептал в канал:

— Они проиграли. И они это поняли. На двадцать секунд раньше всех.

Я сосредоточил взгляд на нужной иконке. Связь с Измайловым активировалась.

— Передай ЕМУ: первый акт сыгран. Молча. Но с огоньком.

И пошёл прочь. Не спеша. Под только начавшимся моросящим осенним дождём.

Прошло двое суток после оглашения приговора международного суда в Гааге и технического сбоя по неизвестной причине в Лондоне. Золото уверенно держалось на новом уровне, и даже самые нервные трейдеры позволили себе выдохнуть. В газетах писали об «устранённом сбое» и о том, что судьи были под давлением… Но те, кто был ближе к телу, понимали — ничего не бывает просто так.

В фонде «Долголетие» утро началось с рутинной работы. Мюллер листал отчёты,

Альбер Фонтанье (Albert Fontagnier) возился с документами для аукциона. Ранее — куратор отдела европейской живописи и драгоценностей в аукционном доме «Koller Zürich». Отличался безупречной памятью на происхождение коллекций и умением за час определить фальшивку по блеску лака или оттенку золота. За неделю до инсульта, после которого потерял речь и координацию, был уволен.

Благодаря Косте, который провёл микроциркуляционную терапию с регенерацией капиллярной сети и импульсную нейростимуляцию речевых центров, у него практически восстановилась речь. Сейчас говорит медленно, но без ошибок; в его речи появилась особая точность — каждое слово, как монета, проходит проверку на подлинность. Отличный результат при диагнозе: ишемический инсульт, постинфарктная афазия, частичный парез правой руки.

Роль в фонде: консультант по аукционным и музейным сделкам, помогает фонду вести переговоры с домами «Christie's», «Sotheby's», «Koller».

Верена Штольц (Verena Stolz) передала очередной пакет заявок от потенциальных инвесторов.

В прошлом работала аналитиком в швейцарской инвестиционной группе «Julius Baer Co.». После череды стрессов и развода перенесла редкое заболевание — дегенеративное поражение сетчатки (на фоне хронической гипоксии). Потеряла зрение, но слух и память развились до феноменального уровня. После терапии Кости зрение частично восстановилось — различает свет, тени и контуры, что тоже является выдающимся результатом при диагнозе: ретинальная дистрофия с прогрессирующей атрофией зрительного нерва (частичное восстановление после нейрооптической терапии).

Роль в фонде: отвечает за распределение капиталов между проектами, составляет отчёты и инвестиционные прогнозы. Работает «на слух» — в прямом смысле, отличая голоса и шумы рыночных новостей лучше, чем обычный аналитик цифры.

Черта: всегда одета безупречно, носит тонкие тёмные очки, говорит спокойно и редко, но когда это делает — слушают все.

Лука Мейер (Luca Meier) сидел у окна и наблюдал, как над озером скользят белые лодки, точно беспилотные зонды — плавно и без цели. Является молодым, но очень толковым специалистом по драгоценным камням, учился в Швейцарском институте геммологии (SSEF, Базель). Работал у дилера «Gübelin» в Люцерне, где в лаборатории получил дозу редкого радиационного облучения от дефектного просвечивающего аппарата. Заболевание повредило костный мозг; страховая компания отказала в выплате, работодатель — в лечении.

Костя провёл полное клеточное восстановление костного мозга с использованием систем и технологий «Свободных миров».

Диагноз: апластическая анемия, вызванная радиационным воздействием (полная ремиссия).

Роль в фонде: младший дилер по камням, гемолог и каталогизатор коллекций фонда (в том числе — выращенных кристаллов Кости), его в одном вопросе используют в темную — он проверяет качество камней с орбиты, перед тем как пустить их в оборот.

Черта: у окна всегда держит лупу и маленький микроскоп. При ярком свете глаза у него становятся цвета аквамарина, и кажется, что он видит глубже, чем прибор. Улыбается редко, но когда говорит о камнях — в голосе звучит восторг ребёнка и точность инженера.

Всё было слишком тихо.

Начало сентября на Кубе дышало солнцем и морской солью. Пляж Гуанабо лениво шумел — волны подходили к песку короткими сериями, точно тренировались перед приливом.

Филипп Иванович лежал на шезлонге под тенью пальмы, с книгой, которую давно не читал, но и закрывать не собирался.

Рядом Жанна Михайловна медленно переворачивала страницы журнала «Bohemia» и время от времени бросала на мужа взгляд — тот самый, в котором смешивались забота и усталая нежность.

Чуть дальше, ближе к воде, я и Инна строили из песка какую-то фантастическую башню — то ли маяк, то ли копию космического корабля.

Инна смеялась, когда очередная волна подмывала основание, а я невозмутимо подкладывал новую порцию песка, объясняя, что «это проверка на устойчивость конструкции».

— Устойчивость проверяют не водой, а временем, — отозвался генерал, не отрываясь от книги.

— Тогда придётся подождать прилива.

— Или революции, — ехидно добавила Жанна Михайловна, щурясь на солнце.

Ветер нес запах манго и кокосового масла, издалека доносилась кубинская музыка — ленивый ритм гитары и барабана.

Я сел на песок рядом с женой, глядя на морскую линию, где горизонт слегка дрожал от жары.

Инна тихо сказала:

— Как будто всё хорошо и навсегда.

Я кивнул.

— Такие дни нужно помнить. Они редко повторяются.

Измайлов допил сок из бокала и усмехнулся:

— Вот что я понял за службу, Костя: если уж день выдался мирным — значит, кто-то, где-то очень старается, чтобы он таким остался.

Инна взяла мужа за руку, а Жанна, глядя на них поверх очков, сказала с доброй иронией:

— Ну хоть раз не о политике, мужчины. На солнце же грех думать о войне.

Где-то неподалёку хлопнула волна, и всё снова стало просто — песок, вода, смех и лёгкий ветер, который шевелил страницы забытой книги в руках генерала.

Но все когда-то заканчивается, или в лучшем случае прерывается, вот как сейчас: пришел вызов по нейроинтерфейсу от «Друга»:

ЖУРНАЛ Модератор «Друг»:

'Обнаружена повышенная активность в дипломатических каналах.

Источник — посольства США и Великобритании в Берне и Женеве.

Тема: происхождение фонда «Longevité» и его инвестиционные источники.'

Я прислушался к сухим строкам отчёта, потом взглянул на генерала.

«Началось.»

«Началось,» — подтвердил тот. — «Они не нашли виновных, значит, ищут тех, кто рядом.»

Генерал встал, подошёл к линии прибоя.

Далеко-далеко в Европе гудел Цюрих — безмятежный, почти скучный, но в каждом его окне, казалось, отражалась тень неизвестного пока наблюдателя.

«Вальтер должен быть готов,» — мысленно сказал он. — ' Его фонд официально чист, но на деле нас будут трясти через него.'

'«Друг» уже фиксирует запросы на банковские выписки по операциям через «Wozchod Handelsbank».

«Значит, Карнауху тоже достанется,» — кивнул генерал. — «Лондон не прощает, когда его бьют ссаными тряпками по морде, да еще чужими руками.»

Тем временем в самом банке на Шюценгассе было необычно многолюдно. Юрий Карнаух стоял в холле, наблюдая, как двое незнакомцев в костюмах от Brioni предъявляют документы на английском языке.

— Представители финансовой миссии США, — пояснил охранник. — Говорят, по поручению американского посольства.

Юрий кивнул, сохраняя каменное лицо, и пригласил их в переговорную. За стеклянной перегородкой пахло свежим лаком и бумагой. Американцы улыбались, но улыбки были натянуты — вежливость разведчиков, привыкших к допросам под видом интервью.

— Мы лишь хотим уточнить происхождение ряда транзакций, прошедших через ваш банк, — сказал старший. — Речь идёт о неком фонде «Longevité». По нашим данным, он связан с инвестициями в стратегическое сырьё.

Карнаух спокойно налил им кофе, сел напротив и, слегка улыбнувшись, ответил:

— Господа, этот фонд зарегистрирован в Швейцарии, у него безупречная отчётность, а происхождение капитала проверено Национальным Банком Швейцарии(SNB). Разумеется, если у вас есть сомнения — обращайтесь в SNB напрямую.

Американцы переглянулись. Младший достал папку, раскрыл на середине. Там были копии переводов, помеченные штампом «Zurich Clearing Center».

— Эти суммы, — он постучал пальцем по цифрам, — прошли через ваш банк в момент биржевого сбоя. Не находите это… странным?

Юрий чуть усмехнулся:

— Сбои случаются, господа. Даже у вас в ФРС.

Он сделал короткую паузу, потом добавил с той самой спокойной вежливостью, которая бывает опаснее угроз:

— И если уж вы считаете, что в этих транзакциях есть тайна, то мне кажется, это тайна рынка, а не банка.

В кабинете повисла тишина. Американцы переглянулись и почти одновременно встали.

— Благодарим за сотрудничество. Мы ещё свяжемся.

— Обязательно, — сказал Карнаух и проводил их взглядом до двери.

Когда за ними закрылась створка, он прошёл к окну, выдохнул и негромко произнёс:

— Игра продолжается.

На борту атмосферника «Друг» фиксировал ту же сцену, только в нескольких измерениях.

Тепловые следы, инфракрасные сигнатуры, линии связи — всё складывалось в единую карту наблюдения.

ЖУРНАЛ Модератор «Друг»:

'Активировано три канала прослушивания.

Агентская активность в Берне и Женеве.

Объект интереса: фонд «Longevité», и его контакты в Wozchod Handelsbank.'

Мы уже отошли от жен, и устроились в небольшой хижине из плетенного тростника. На «шухере» как обычно было пара дронов.

Генерал тихо сказал:

— Ну вот, Костя, теперь они будут охотиться не за золотом, а за нами.

Я усмехнулся:

— Значит, пора менять игру. Пусть попробуют понять, кто у кого в долгу.

Он включил проекцию над столом — тонкая световая сетка показала маршруты наблюдения.

Каждая линия дрожала, как натянутая струна.

— Они подключили систему «Эшелон», — заметил я. — Отслеживают даже дипломатические каналы связи.

— Мы ответим тишиной, — сказал генерал. — Самое сильное оружие — отсутствие реакции.