Беглый в Гаване 3

Глава 17

После посещения генералом кубинского коллеги, у нас образовалось пару не напряженных дней, и мы решили посвятить их полностью Цюриху. Жанну Михайловну оставили на «шухере», вручив ей для экстренной связи урезанный вариант коммуникатора, замаскированного под футляр для очков. Как сказал генерал, ничего особо ей объяснять не надо — не первый год замужем за офицером КГБ.

Атмосферник шёл на крейсерской высоте и скорости, без турбулентности.

Генерал сидел напротив, в расстёгнутом комбинезоне, и держал в руках кожаный портфель.

— Двадцать тысяч крюгерандов, — произнёс он, словно проверяя звучание цифры. — Почти шестьсот восемьдесят килограмм золота в монетах и столько же веса «зеленой бумаги». Надо решить, как это все доставить, чтобы ни один швейцарец не догадался, что внутри не просто металл, а будущее фонда.

— «Друг» предлагает разделить грузы, — ответил я.

Филипп Иванович кивнул.

— Хорошо.

Пока он рассматривал карту Цюриха, я открыл нижний отсек и достал контейнер с тонкой матовой крышкой. Внутри, под мягким светом, лежали камни — не просто бриллианты, а прецизионные оптические приборы. Пятикаратные, но с огранкой, которую ни один земной геммолог еще не видел.

— Вот это, — сказал я, — будет нашей основной темой. Затраты плевые, а выход огромный…

Генерал приподнял бровь.

— Неужели снова алмазы? У нас уже есть золото, доллары и фонд. Что ещё?

Я нажал на сенсор крышки — контейнер раскрылся, и в кабине вспыхнуло свечение. Камни не просто отражали свет — они его дробили на сотни оттенков, создавая вокруг нас поле, похожее на медленный калейдоскоп.

— Эти выращены в хвостовом отсеке корабля, — объяснил я. — Метод молекулярно-лучевой эпитаксии. Послойная сборка, атом за атомом, в сверхвысоком вакууме.

— На орбите? — уточнил генерал.

— Да. В обычной атмосфере такой чистоты не добиться. Даже один случайный атом на миллиард может разрушить решётку. А в космосе — идеальный вакуум, бесплатный и стабильный.

Генерал наклонился ближе, глядя, как камни рассыпают по стенам кабины отражения.

— Красиво. Слишком красиво, чтобы быть просто минералом.

— В этом и смысл, — сказал я. — Ни один эксперт на Земле не отличит их от природных. Параметры те же, только структура — без изъяна. А огранка — новая, четыреста граней вместо привычных пятидесяти восьми. По сути, это сверхточный оптический прибор, не камень.

Филипп Иванович взял один, поднёс к глазам, медленно поворачивал.

— Вижу. Он сам играет светом. Как будто живой. Сколько стоит такой на аукционе?

— Зависит от страны. В Нью-Йорке — от пятидесяти до ста тысяч за камень, в Лондоне — больше. А этот, с его световой игрой, может уйти и за… Будем просить миллион, а там посмотрим.

Генерал присвистнул.

— Значит, ты принёс на борт маленький музей, замаскированный под лабораторию.

— Скорее — лабораторию, замаскированную под музей, — поправил я. — Их можно легализовать по линии фонда «Долголетие». Пусть думают, что мы исследуем влияние света на нейронную активность.

Филипп Иванович улыбнулся краем губ.

— И заодно проверяем, как блеск влияет на поведение аудиторов. Хорошо, Костя. Пусть эти камни будут нашим третьим щитом — на случай, если золото и доллары не спасут.

Я закрыл контейнер с камнями. Свет погас, и на несколько секунд в кабине стало по-настоящему темно.

Под нами осталась Франция — чернильная, с редкими россыпями городских огней. Впереди, на юго-востоке, уже темнели зубцы Альп.

Кабина была полутёмной, приборная панель рисовала на наших лицах карты изумрудных и желтоватых отблесков. Базель остался позади, а перед нами — Цюрих, ровные блоки зданий, чёткие линии старых крыш и серые глади фасадов. Более 8000 километров за час. На дисплее мелькали точки — маршруты дронов, трафик сообщений, и одна линия, подсвеченная красным, — от офиса банка «Восход» в Цюрихе к посольству США в Берне.

Атмосферник пошёл на снижение. Под нами начали мерцать огни долин — ровные, как узор схемы. Вдалеке белели заснеженные вершины, и свет луны отражался от них, как от гигантских зеркал.

— Посадка через семь минут, — сообщил «Друг». — Район Жексам, южный склон, частный сектор. Метеоусловия — оптимальные.

Генерал притушил свет, и кабина погрузилась в мягкий сумрак. Лишь камни продолжали мерцать в контейнере, как маленькие планеты.

Когда аппарат вошёл в плотные слои воздуха, стекло иллюминатора заискрилось от конденсата. Снаружи мелькнули снежные гребни, затем — тёмные силуэты елей, серебро замёрзшего ручья. Посадка была плавной, почти бесшумной.

— Добро пожаловать в Швейцарию, — произнёс я.

Атмосферник скользнул на автопилоте по узкой долине и мягко остановился у каменной площадки. Внизу, среди елей, виднелись огни шале Коры — ровный прямоугольник света, будто вырезанный из ночи.

Генерал посмотрел туда и сказал:

— Ну что, Костя, теперь у нас есть всё: золото, бумага, камни и ночь, которая ничего не расскажет. Осталось придумать, как превратить это в легенду.

Когда мы вышли из атмосферника, холод ударил в лицо, но воздух пах хвоей и камнем. Кора встретила нас у двери — в шерстяной кофте, с привычной непоказной улыбкой. Она выглядела спокойной, как всегда, но я уловил в её глазах ту настороженность, с которой смотрят люди, умеющие чувствовать перемены раньше других.

— Вы вовремя, — сказала она. — Ещё немного, и дорогу бы залило. Проходите, согрейтесь.

Внутри горел камин. Сухие поленья потрескивали, воздух пах смолой и кофе. Мы поставили часть груза который взяли с собой и разделись. Кора принесла чай и глянула на контейнер, который я держал в руках.

— Что это у вас за сокровище? — спросила она, с лёгкой иронией. — Или я не должна знать?

— Наоборот, — ответил я. — Вы как раз тот человек, кто сможет сказать, что это на самом деле.

Я открыл контейнер. Тёплый свет камина упал на кристаллы, и они вспыхнули. Стены шале засверкали отражениями, будто внутри зажгли ещё десяток огней. Кора прижала ладонь к щеке.

— Они живые, — прошептала она. — Не просто бриллианты. В них нет… дефекта.

— Это вы сразу видите? — удивился генерал.

— Да. У любого природного камня есть «дыхание» — микропомехи, напряжения, маленькие искажения в решётке. Они дают блеск, игру, несовершенство. А эти… — она взяла один маникюрным пинцетом и поднесла к свету. — Чистые, как будто без места в пространстве. Ни внутренней тени, ни вибрации. Такое ощущение, что они — не отсюда.

Филипп Иванович тихо хмыкнул.

Она поставила камень обратно, но взгляд не отвела.

— Такие вещи не носят, — сказала тихо. — Их можно только хранить, и бояться.

Генерал снова усмехнулся, опускаясь в кресло у камина:

— Бояться поздно. Мы уже живём среди таких вещей.

Я сел напротив. Огонь отражался в очках Коры, как миниатюрное солнце. Она долго молчала, потом спросила:

— И что вы собираетесь с ними делать?

— Выставить на аукцион, — ответил я. — Один-два камня, чтобы создать имидж и финансировать фонд. Остальные останутся пока у нас.

— Тогда придумайте им историю, — сказала она. — Люди не любят совершенство без легенды. Им нужен миф, чтобы поверить.

— Уже придумали, — усмехнулся генерал. — «Проект „Долголетие“». Чистота как символ продления жизни.

Кора улыбнулась едва заметно.

— Тогда пусть хотя бы миф будет добрым.

Огонь шевелился, потрескивая в тишине. За окнами тянулась ночь, и над долиной стояли звёзды — такие же холодные, как камни в контейнере.

Филипп Иванович налил всем по бокалу коньяка.

— За чистоту, — сказал он. — И за то, чтобы она не оказалась слишком совершенной.

Мы выпили. Кора всё ещё держала взгляд на кристаллах. Они отражали пламя, и казалось, что свет в них не умирает даже тогда, когда огонь в камине гаснет.

Утро началось рано, ещё до рассвета. В горах стояла тишина, густая, как стекло. Долина дымилась туманом, и только «Фиат» у шале тихо гудел, не давая остыть двигателю.

Генерал, Вальтер, Фридрих и я перегружали контейнеры. Всё шло без слов. Каждый понимал, что сейчас — не просто транспортировка.

Фридрих, несмотря на ранний час, выглядел безупречно — в кожаном пиджаке и перчатках, с аккуратной тростью, будто шёл не на погрузку, а на премьеру.

— Вы знаете, — сказал он, когда мы загрузили последний контейнер, — швейцарцы умеют хранить тайны.

Дорога вела вниз, к Цюриху, по узким серпантинам. «Друг» держал весь маршрут под контролем. Солнце медленно поднималось из-за гор, бросая длинные лучи на зеркальную гладь озера. Когда мы въехали в город, утренний свет уже бил в окна банковских фасадов — словно золото само подсвечивало дорогу.

Хранилище гроссбанка встречало нас холодом и порядком. Вальтер предъявил документы фонда, служащий без слов провёл нас вниз, через два уровня безопасности. Стальные двери, и внизу — длинный коридор с ячейками, каждая под своим номером. Но нам была нужна наша комната-сейф с толстой бронированной дверью в торце коридора.

Мы распределили груз: золото — в нижний отсек, доллары — выше, камни — в герметичный бокс с пометкой «Научное оборудование». Подписи, печати, контроль. Всё заняло меньше часа.

Когда двери хранилища закрылись, генерал выпрямился, бросив взгляд на Вальтера:

— Вот теперь можно сказать, что у фонда есть не только скилет, но и мясо.

Мы пожали руки Фридриху — он уезжал своим ходом, обратно в свое шале.

Оставшись втроём, мы поехали в центр.

Банк «Восход» распологался на тихой улице, с современным фасадом и зеркальными окнами. Внутри пахло кофе, полированным деревом и бумагой.

Карнаух встретил нас лично — в сером костюме, с фирменной, чуть ленивой улыбкой.

— Доброе утро, господа, — сказал он, и в голосе прозвучала искра иронии. — Ранние пташки, вижу. Пойдёмте, согреемся, утро сегодня прохладное.

Мы прошли в его кабинет — просторный, но без показной роскоши. В шкафу — бутылка рома, четыре рюмки и хрустальная ваза с лимоном, и все это моментально оказалось перед нами.

— Ваш, кубинский, — сказал Карнаух, наливая.

Генерал кивнул, поднял рюмку.

— За точность расчётов и хладнокровие в турбулентности.

Выпили молча. Ром был тёплый, мягкий, с лёгким дымным вкусом.

Карнаух отставил рюмку и заговорил уже деловым тоном:

— К сожалению, господа, с мелкой купюрой всё. Всё вывезено. Дальше — ни логистики, ни каналов. Если честно, даже удивляюсь, как удачно все прошло.

Я посмотрел на генерала. Тот кивнул едва заметно: пришло время переходить к сути.

— Можно воспользоваться вашим видеомагнитофоном?

— Да пожалуйста.

Я достал кассету и включил воспроизведение — отфильтрованные сигналы, собранные «Другом». На экране пошли метки, имена, фразы. Карнаух слушал внимательно, не перебивая.

Фразы звучали без прикрас: «Wozchod Handelsbank — conduit for Russian bullion»(«Wozchod Handelsbank — канал сбыта российских драгоценных металлов»), «target: Karnaoukh personally»(«цель: Карнаух лично»), «documents ready for Treasury briefing»(документы готовы для брифинга в Казначействе).

Когда запись закончилась, он долго сидел, глядя на потухший экран.

— Значит, всё-таки дошли, — произнёс тихо. — Я думал, у нас есть ещё пару недель.

— Нет, — сказал генерал. — Они уже всё собрали. Через посольство, через Бицека, через твои же отчёты. Теперь вопрос не «если», а «когда».

Карнаух налил себе ещё, но не пил.

— Забавно. Десять лет я строил этот банк как нейтральный мост между Востоком и Западом. И вот теперь — мост решили подорвать, чтобы никто не мог им воспользоваться. Обидно…

— У них свои расчёты, — сказал я. — Твоя структура мешает новой конфигурации их потоков. Они хотят закрыть «Восход», чтобы убрать из Швейцарии советского конкурента.

Карнаух усмехнулся, но глаза его остались холодными:

— Я, выходит, «советский конкурент». Что ж, по большому счету так оно и есть. Только вот непонятно — за что именно бьют: за наше же золото или за то, что мы не вписываемся в их игру?

Генерал посмотрел прямо:

— И за то и за другое. И если мы хотим сохранить хоть часть этой системы, придётся действовать иначе.

— И как? — спросил Карнаух.

— Перенаправить фокус. Пусть они найдут то, что ищут, — только не там, где оно есть на самом деле. Мы дадим им данные, которые «подтвердят» их версию. А настоящие потоки уйдут через наш фонд.

Карнаух задумался, провёл пальцем по краю рюмки.

— Значит, играем типа в поддавки? Хорошо.

Генерал чуть улыбнулся.

— Тут главное, чтобы всегда было видно, кто стоит за спиной.

Мы переглянулись. Генерал поставил рюмку, провёл пальцем по ободу стакана — и тишина в кабинете сразу стала гуще.

— Герр Карнаух, — сказал он ровно, без нажима, — мне нужно помещение. Изолированное. Без связи, без сигналов, без людей. На пару часов.

Карнаух насторожился:

— С какой целью, если не секрет?

Генерал чуть улыбнулся.

— С целью профилактической беседы. У вас есть один бухгалтер, господин Вайс, если не ошибаюсь? Тот самый, что недавно слишком часто пересекался с Вальтером Петерхансом.

Карнаух медленно откинулся в кресле.

— Значит, дошло и до вас…

— «Друг» зафиксировал их совместные встречи, — сказал я. — Без повода, без отчётности, на нейтральной территории. Всякий раз — после закрытия торгов.

Карнаух не стал притворяться.

— Вайс — опытный сотрудник, но характером мягкий, а Петерханс умеет уговаривать, особенно если за ним кто-то стоит.

— Вот именно, — отозвался генерал. — И мне нужно убедиться, что уговаривали его словами, а не купюрами.

Карнаух посмотрел на нас с усталой иронией, но без возражений.

— Понимаю. Внизу есть комната для архивных аудитов — глухие стены, ни одной антенны. Там даже радио не ловит. Подойдёт?

— Вполне, — кивнул генерал. — Проведите нас туда. Только тихо, без лишних глаз.

— Я сам отдам распоряжение, — сказал Карнаух. — Через десять минут всё будет готово.

Он нажал кнопку вызова, и секретарь безмолвно вошла, выслушала короткое распоряжение и исчезла.

Генерал тем временем достал из внутреннего кармана блокнот и сделал одну короткую запись.

— Костя, — произнёс он тихо, — как только окажемся внутри, свяжись с «Другом» пусть еще раз проверит последнюю неделю по Вайсу и Петерхансу. Мне нужно знать всё: кто звонил, кто переводил, кто принимал и отсылал авизо по телетайпу.

Я кивнул.

Карнаух посмотрел на нас обоих, вздохнул и сказал тихо:

— Только осторожнее. В этом здании стены действительно имеют уши.

Генерал усмехнулся.

— Зато у нас — глаза.

Он поднялся, застегнул пиджак, и мы направились к двери.