Беглый в Гаване 3

Глава 27

В ухе у меня ожил «Друг»:

— Перехвачена аудиозапись. Эмоциональные маркеры собеседника: растерянность — 72 %, раздражение — 18 %, страх — 10 %. Вероятность последующих мер давления со стороны США: 12 %. Вероятность тихого урегулирования — 81 %.

Берн. Посольство США.

Кабинет посла.

Вечерняя лампа мягко подсвечивала тяжёлые портьеры и стену с портретом президента. Роберт Митчелл сидел за столом, склонившись над сводкой из Вашингтона. На подоконнике стоял стакан с недопитым бурбоном.

Дверь тихо приоткрылась — вошёл Роберт Маккинли, всё тот же аккуратный костюм, только лицо теперь было серым.

— Сэр, — начал он осторожно, — я вернулся с консультации у Лейтвиллера.

Митчелл поднял глаза.

— И?

Маккинли сглотнул.

— Они предъявили счёт.

— В каком смысле «предъявили счёт»?

— В прямом. За ущерб, нанесённый банку «Wozchod Handelsbank» в результате действий наших агентов, Перерханса и Бека.

Митчелл медленно снял очки.

— Это их юмор, да?

— Нет, сэр, — тихо ответил Маккинли. — Всё серьёзно. У них полная доказательная база: переписка, каналы, телетайпы. Всё задокументировано.

— Сколько? — спросил Митчелл, не меняя выражения лица.

Маккинли помедлил.

— В двенадцатикратном размере.

Посол прищурился.

— В «чём»?

— В двенадцатикратном, сэр. Это в соответствии с «советской бухгалтерской традицией», как выразился Лейтвиллер.

В комнате повисла тишина. Тиканье часов стало почти громким.

Митчелл откинулся в кресле, потом встал и подошёл к окну. За стеклом лежал Берн — спокойный, тихий, почти игрушечный.

— Значит, швейцарцы решили нас проучить, — произнёс он. — Сначала молчали, теперь присылают счёт.

— Лейтвиллер сказал, что если оплата не поступит в течение семи банковских дней, они сделают заявление в прессе, — добавил Маккинли. — И это будет катастрофа.

Митчелл медленно выдохнул.

— Господи… Лейтвиллер — старая лиса. Он знает, что у нас нет выбора. Если они вытащат это наружу, нам придётся объясняться не только перед Госдепом, но и перед Конгрессом.

— Каковы будут указания, сэр?

Посол повернулся, глядя прямо в глаза советнику:

— Передай в Вашингтон, что нужно закрыть этот вопрос тихо.

Он сделал паузу.

— Пусть ФРС выделит фонд компенсации. Официально — «партнёрское возмещение потерь от технического сбоя». Не упоминать ни ЦРУ, ни агентуру.

— Понял, сэр.

Митчелл вернулся к столу, взял бокал и посмотрел на янтарную жидкость.

— Никогда не думал, что доживу до дня, когда американские деньги будет спасать русских в швейцарском банке, — сказал он вполголоса.

Маккинли попытался улыбнуться, но получилось нервно.

— Советская бухгалтерия, сэр…

Митчелл хмыкнул.

— Да, двенадцатикратная. Им бы в Казначейство — там хоть цифры любят с нулями.

Он махнул рукой, словно отгоняя всё это.

— Ладно, Роберт. Действуй. И, ради Бога, без утечек. Нам ещё предстоит объяснить, почему из американского бюджета внезапно исчезла пара десятков миллионов — «во имя стабильности мирового рынка».

— Есть, сэр, — тихо ответил Маккинли.

Когда дверь за ним закрылась, Митчелл долго смотрел на город за окном.

Ни звука, только ровный свет от уличных фонарей.

Он поставил бокал, включил магнитофон и диктовал короткую заметку:

«Швейцарцы ответили не пулей, а счётом. Их оружие — точность. Возможно, мы недооценили их хладнокровие.»

«Друг» тем временем фиксировал за океаном:

«Зафиксировано открытие нового финансового канала: экстренная эмиссия 18 миллионов долларов на резервный счёт ФРС под кодом 'Stability Support». Маршрут совпадает с линией «Wozchod Handelsbank». Операция классифицирована как «долговое урегулирование».

Генерал прочитав сводку, усмехнулся:

— Во как, даже мировая держава иногда платит по советской смете.

Цюрих. Утро. Кабинет

Национального банка Швейцарии

Солнечный свет только пробивался сквозь жалюзи, ложась на стол Фрица Лейтвиллера, заставленный аккуратными папками и чашками с чёрным кофе. За окном город просыпался — слышно было, как звенят трамвайные колёса и как от воды идёт свежий утренний пар.

Юрий Карнаух, как и часто раньше, вошёл без стука — как старый знакомый, которому не нужны церемонии.

Фриц поднял глаза, и на его лице мелькнула та самая сухая, почти математическая улыбка.

— Доброе утро, Юрий, — сказал он, чуть откинувшись в кресле. — День, как видишь, начинается неплохо.

— Вижу, — ответил Карнаух, наливая себе кофе. — Судя по твоему виду, новости хорошие?

Фриц кивнул и постучал по лежащему перед ним листу бумаги.

— Деньги пришли.

Карнаух замер на мгновение.

— В смысле… «пришли», ножками?

Лейтвиллер откинулся назад, сцепив пальцы на груди.

— Американцы заплатили. Даже с процентами. Видно, побоялись округлять.

Карнаух усмехнулся, тихо, почти беззвучно.

— Значит, поняли, что с нами шутки плохи.

Фриц кивнул, но на его лице появилась странная тень смущения.

— Правда, сделали они это… довольно оригинально.

— Насколько оригинально? — приподнял бровь Юрий.

Фриц кашлянул, будто не веря, что говорит это вслух.

— Сегодня утром в Цюрих-Клотен сел «Globemaster». Прямо с базы ВВС США в Делавэре. На борту — восемнадцать тонн «дипломатического груза».

Карнаух поперхнулся кофе.

— Не может быть.

— Может, — сухо ответил Лейтвиллер. — И грузополучатель — твой банк. По документам — «технические материалы для создания валютных резервов».

Карнаух откинулся на спинку кресла и засмеялся тихо, устало, но искренне.

— Значит, всё-таки по-своему решили — без переводов, без следов. Привезли налом, чтобы не светить транзакции.

— Швейцарская таможня в шоке, — добавил Фриц, не скрывая усмешки. — Они впервые за двадцать лет видят самолёт с американскими флагами, у которого в декларации написано: «наличные средства».

Юрий поставил чашку, выдохнул и сказал уже серьёзнее:

— Значит, дело закрыто. Теперь можно жить спокойно.

Фриц кивнул.

— На какое-то время, да. Только есть один смешной момент — вся сумма по одному доллару… Хотя, признаюсь, мне понравился их стиль. Такой жест… почти театральный.

— Американцы всегда любили эффектные финалы, — усмехнулся Карнаух. — Только редко понимают, что иногда зрителей в зале уже нет. Думаю, я знаю кто мне поменяет эти тонны «дипломатического груза» на нормальные купюры…

Фриц достал из ящика сигару, но не зажёг, просто повертел в пальцах.

— Ну что ж, Юрий, поздравляю. Теперь твой банк — единственный в Европе, кому Америка заплатила наличными. И, между прочим, по советской бухгалтерской традиции, которую я думаю перенять…

Карнаух рассмеялся:

— Вот и скажи потом, что идеология не работает.

Они обменялись взглядами, где за иронией пряталось уважение. За окном начинался обычный день, но оба знали: где-то на аэродроме под Цюрихом стоят двадцать поддонов зелёных купюр — тихий памятник самой странной «компенсации» в истории банковской дипломатии.

За сутки после встречи с председателем мы активировали «пакет полного наблюдения». Все задействованные судьи уже были размечены в системе — отслеживание по маршрутам, радиометкам, визуальным сигналам и даже по микроколебаниям биополя, которые «Друг» умел отличать, как отпечатки пальцев.

Оборудование было расставлено тонко, по-настоящему по-мастерски. Внутри зон отдыха, в ванных номерах отелей, в фонарных столбах и в газетных киосках рядом с дипломатическими кварталами. Каждая камера — малютка размером со спичечную головку. Каждый микрофон — вмонтирован в рамку, цветочный горшок или ручку на двери.

Работа началась вечером. Первым, американцы посетили своего соотечественника, судью Экхарт. В отеле «Des Indes», в личных апартаментах. В кадр вошёл человек из дипмиссии — якобы советник по вопросам международного права. На самом деле — сотрудник ЦРУ, ранее не раз засвеченный в Латинской Америке.

Разговор длился пятнадцать минут.

Смысл его был прост:

«У нас есть видение. Это видение выгодно и вам, и вашей карьере. Если оно совпадёт с итоговым голосованием — вы станете частью нового курса.»

Камера зафиксировала передачу плоской коробки — внутри старинные золотые запонки с гербом Йельского университета. Символично. По-своему — красиво. Томас Экхарт молчал. Но коробку не оттолкнул.

Через полтора часа — немец, судья из Гамбурга. Приём в ресторане «Le Poisson Doré». Всё внешне — безупречно. Ужин. Красное вино. Подарок в бархатной коробке — контракт на преподавание в Гарварде на два года с оплатой в шесть раз выше, чем его нынешний оклад.

— «Подумайте о будущем. Там, где вы будете писать книги. А не читать приговоры.»

Он сказал «ich verstehe». Я понимаю. И больше ничего.

На следующее утро — бразилец, Фернандо Боррас. Отель на окраине. Там всё было проще. В комнату вошёл тот же курьер, что и к Экхарту, только с другой папкой.

Внутри — досье на его сына, который оказался «случайно» засвечен на одной вечеринке в США — наркотики, несовершеннолетние, и другой компромат.

«Это не угроза. Это информация. Вы же отец. Мы уверены, что вам есть что терять.»

Камера зафиксировала, как судья долго смотрел в окно. Потом — спрятал папку в сейф. Без слов. Молчание — тоже ответ.

Японец — судья Ода. К нему никто не приходил. Ни в номер, ни в ресторан. С ним поступили иначе. На парковке рядом с его гостиницей, каждый вечер, включался инфразвуковой генератор. Он не слышал его. Но чувствовал. Начались головные боли, расстройство сна, дрожь.

На третий день ему передали короткую записку на визитке:

«Мы можем выключить источник. Просто не включайте нас в конфликт.»

На четвёртый день он выписался из отеля и переехал к родственникам. Связь с ним прекратилась.

Но главное — не разговоры. Главное — что было потом.

Каждый из этих четверых курьеров, по отдельности, но в течение четырёх часов, отправились в американское посольство.

Там, за высокими стенами и под защитой дипиммунитета, они провели устные отчёты. И мы их записали. Через камеру с микрофоном, встроенную в вентиляционный отсек, куда пробрался один из дронов-насекомых. Еще одна камера, встроенная в накладку на люк наружного обслуживания, передала изображение лиц, выражений, рук, пожатий, звук всех сказанных фраз.

«Они согласны. Но с оговорками. Японец вышел из контроля. Остальные — на линии.»

«Согласие неофициальное, но надёжное. Мы можем рассчитывать.»

…но далеко не все судьи оказались готовы к «предложениям».

Судья Гонсалес из Чили отклонил встречу ещё на стадии предварительного контакта. Его помощник передал:

«Его Превосходительство не принимает предложения в гостиницах и ресторанах. Только — юридические аргументы в зале суда.»

Судья Мамбе из Сенегала, получив письмо с намёками на «партнёрские стипендии», лично порвал конверт и передал через секретариат следующую записку:

«Я не участвовал в движении за независимость, чтобы теперь торговать своими решениями за иностранный паспорт.»

Канадец Лоран и итальянец Бенасси предпочли «бессрочную занятость» в тишине архивов и не ответили ни на одно из обращений. Но камеры зафиксировали: оба жгли документы. На следующее утро они подали заявление о том, что все внешние контакты до завершения голосования — запрещены.

На следующий день, в здании американского посольства в Гааге, атмосфера уже не была такой уверенной как пару дней назад.

Посол США в Нидерландах, Джордж Б. Уилкинс, буквально швырнул папку с отчётом о провале по четырём ключевым судьям:

— Чёрт побери! Мы вложили в эту операцию шесть недель, шесть агентов, политическое прикрытие и чертову культурную программу на полмиллиона! И они нас послали! Они нас послали!

Ему усталым голосом ответил советник по юридическим вопросам:

— Остались трое. Но с такой матрицей рисков — это только блокировка, не победа. Мы не можем гарантировать исход.

Посол прошёлся по кабинету, затем резко набрал Вашингтон по закрытому каналу. Через три гудка ответил представитель Госдепа:

— Уилкинс, ты нервничаешь. Что у тебя?

— У меня… всё пошло по пи##е, Дэвид. Судьи рассыпаются. Они не покупаются. Кто-то их запугал, кто-то — убедил. Но это не мы. Они знают, что мы за ними наблюдаем.

— Ты уверен?

— Да! Один из наших людей видел, как японец переехал из отеля к двоюродной сестре. У бразильца — слежка. Француз вообще исчез на два дня и появился с таким лицом, будто разговаривал с Господом Богом, и тот ему что-то объяснил.

На той стороне повисло молчание. Потом:

— Это значит, что в суде мы можем проиграть.

— Нет. Это значит, что мы уже проигрываем, — сказал Уилкинс. — И они покажут, почему, мы потеряем не только дело, но и репутацию.

Сеанс связи прервался.

В комнате воцарилась тишина. Посол смотрел в окно. Его рука слегка дрожала.