Беглый в Гаване 3

Глава 19

Не успели мы отойти и ста метров от клиники, как «Друг» вывел сигнал на общий наш канал нейроинтерфейса, и в тишине старинной улочки послышалось ровное, чуть глухое дыхание двух мужчин. Перехваченный канал шёл через дипломатическую линию связи — короткий разговор, без вступлений и без фамилий. Но по голосам было ясно: это торговый атташе Майкл Тёрнер и сотрудник ЦРУ Томас Бицек.

— What the hell happened to him?(Что, черт возьми, с ним случилось?) — раздражённо бросил Бицек. — One moment he's in the office, next moment — clinic. You call that «stable asset»?(Только что он был в офисе, а в следующий момент — в клинике. Вы называете это «стабильным активом»?)

Тёрнер отвечал спокойнее, но в голосе звенела напряжённая сухость человека, на которого теперь смотрят сверху:

— He lost consciousness, that's what the doctors say. No visible trauma, no poison, nothing. Just collapsed. They keep him under observation. Might be stress.(Он потерял сознание, вот что говорят врачи. Никаких видимых травм, никакого отравления, ничего. Просто потерял сознание. За ним наблюдают. Возможно, это стресс.)

— Stress doesn't shut down a man like Walter(Стресс не останавливает такого человека, как Уолтер), — парировал Бицик. — He's been doing double-entry accounting for two months. We promised him that he was «safe»(Он уже второй месяц ведет двойную бухгалтерию. Мы обещали ему, что он «в безопасности»).

Тёрнер вздохнул.

— He was safe. Until someone started checking his network from the inside. This Russian bank isn't as blind as we thought. It seems they've gotten wind of something. And our friend at Wozchod… has stopped responding.(Был в безопасности. Пока кто-то не начал проверять его сеть изнутри. Этот российский банк не так слеп, как нам казалось. Похоже, они что-то пронюхали. И наш друг из Wozchod… перестал отвечать.)

На экране передо мной метались строки — спектральный анализ речи. «Друг» отметил всплески напряжения, потом выдал тихо:

— Субъекты проявляют признаки паники. Уровень контроля ситуации у Тёрнера — 37 %, у Бицика — 12 %.

Генерал напрягся, впитывая в себя бегущие волны звука.

— Any connection to the visit last week?(Есть какая-нибудь связь с визитом на прошлой неделе?) — спросил Бицик после паузы.

— The gold reports, the Fed inquiry?(Отчеты по золоту, расследование ФРС?)

— Could be. Maybe Wozchod is cleaning house. Maybe someone tipped them off.(Может быть. Может быть, «Восход» убирает в доме. Может быть, кто-то предупредил их.)

— Or maybe your «insurance» failed,(Или, может быть, ваша «страховка» не сработала) — резко ответил Бицик. — If Walter talks, it's both of us on the line. You understand that, right?(Если Уолтер заговорит, на кону будем мы оба. Ты это понимаешь, да?)

Тёрнер промолчал пару секунд, потом тихо сказал:

— He won't talk. Not yet. But if he does, we have to move fast. Washington won't wait for explanations.(Он не хочет говорить. Еще нет. Но если он это сделает, нам придется действовать быстро. Вашингтон не будет ждать объяснений)

Генерал медленно выдохнул дым, так и оставшись с застывшим взглядом.

— Значит, они уже нервничают, — произнёс он негромко. — Это хорошо. Нервный разведчик как правило источник ошибок.

«Друг» добавил:

— Разговор окончен. Канал закрыт. Подтверждаю: уровень доверия между ними падает. В течение суток предпологаю внутренние утечки.

Я глянул на генерала.

— Они не понимают, что Петерханс просто выбит из игры. Думают, что он ещё где-то между клиникой и допросной.

— Пусть думают, — сказал Филипп Иванович. — Чем дольше они гадают, тем глубже закопают сами себя.

Он поднялся, подошёл к парапету, где в отражении воды всё ещё мерцали крыши набережной.

— Знаешь, Костя, — сказал он, — когда противник начинает бояться тишины, значит, тишина работает на нас.

Я кивнул. Внизу на панели «Друг» уже раскладывал перехват по слоям: метки, время, тембр, интонацию. Из этих сухих линий рождалась следующая глава — не допрос и не удар, а длинная, медленная игра, где беззвучный страх становился самым громким звуком.

Я выехал в Лозанну на авто взятым на прокат. Воздух на набережной был тонкий и холодный. Дорога на юго-запад сначала несла меня по плато, мимо аккуратных ферм и мелких деревушек, затем стала течь ровной лентой асфальта вдоль шоссе A1 — швейцарская автомагистраль тянется, будто нитка, связывающая города и озёра. По мере движения горизонт расширялся: справа мелькали холмы, слева иногда проглядывала гладь воды — и ощущение было такое, будто ехали внутри карты, где всё выверено до миллиметра.

Чем ближе я подъезжал к берегам Женевского озера, тем чаще по сторонам выстраивались террасы виноградников — лаво (Lavaux) — их ступени светились под солнцем и казались выложенными человечьими руками. Ветер шёл от озера, уносил запахи влажной земли и резких трав; где-то внизу, над витиеватыми рядами лоз, мерцали домики и дорожки для тракторов. Долина перед Лозанной открывалась постепенно, с тем же аккуратным, чуть холодным величием, которое есть только у швейцарских склонов.

Я подъехал к клинике доктора Марио Делькура как к небольшому анклаву порядка: старинный каменный дом, расширенный оцинкованными крыльями, аккуратный подъезд и вывеска на французком, спокойно говорящая: «Centre de Soins — Dr Mario Delcura»(Медицинский центр-доктор Марио Делькура). Еще в первое посещение страны, отметил, что многие жители Швейцарии терпеть не могут немецкий язык. Кстати, местный диалект «швицер дючь» слабо похож на классический немецкий. Не существует и его письменного варианта. Большинство немцев из Германии «дючь» не понимают и считают, что это не язык, а болезнь горла. На нем швейцарцы разговаривают только в быту, хотя пару раз слышал, как некоторые сотрудники разговаривали на нем между собой и в банке.

Внутри пахло антисептиком, кофейным фильтром и бумагой — рабочая тишина медиков. Дежурный администратор кивнул мне, быстро сверившись со списком, и я уже знал: сюда свозят самых проблемных — тех, кому в обычной клинике не найдёшь решения, тех, чей диагноз требует не только лекарства, но и «человеческой руки».

Доктор Делькура встретил меня в коридоре — худой, с серыми висками и голосом, который одновременно убаюкивает и настораживает. Он провёл короткий бриф: «Критических пациентов — три. Диагнозы — неврологическая коллапс-синдром, атипическая интоксикация и массивное вегетативное нарушение. Все они требуют не просто медикаментов, а нашей комбинированной терапии — ваш сканер + наш терапевтический блок». Мы не стали педалировать: все имена и диагнозы уже были в базе «Друга», это была стандартная профессиональная переполненность тревоги.

Сканер мы развернули в приёмной лаборатории — компактный, но сложный прибор: массивная антенная «корона», модуль для приёма биопотоков и платформа для контактных электроотводов. Я поставил на рабочую панель терапевтический блок — он выглядел как тонкая консоль с поручнями и прозрачным куполом, внутри которого мы могли задавать частоты, длительности и амплитуду мягких импульсов. Инструмент сочетал нейрорезонанс и мико-стимуляцию — не «чудодейство», а инструментальная точность.

«Друг» в это время тихо докладывал мне в ухо: «Синхронизирую датчики; уровни фонового шума чисты. Режим сканирования — нейтральный. Для пациента № 1 рекомендована ступенчатая коррекция частоты: от 0,8 Гц к 3,5 Гц в течение десяти минут». Я кивнул и начал процедуру.

Пациент № 1, это мужчина среднего возраста с выраженной вегетативной нестабильностью — лёг под сканер. Контакты аккуратно уложили на виски, подключили датчики к грудной клетке. На экране бежали кривые: сердце, дыхание, ЦЭГ-отрезки. Я стал подавать мягкую коррекцию — тонкий ряд импульсов, которые не «ломают», а аккуратно перестраивают ритмы. «Друг» комментировал каждое изменение: «Реакция на начальную стимуляцию — позитивная: снижение фрагментации дыхания на 18 %; нейронная синхронизация в лобной области — +12 %».

Терапевтический блок работал, как аккомпаниатор: небольшая тепловая волна, тихие инфразвуковые тона и легкая модуляция магнитного поля в диапазоне, безопасном для окружения. Пациент вздохнул глубже, лицо его смягчилось, мышцы шеи отпустили. После двадцати минут процедуры «Друг» отрапортовал: «Стабилизация достигнута. Переведён в наблюдение.»

Я озвучил вслух:

— Рекомендация — две поддерживающие сессии массажа в сутки'. Доктор Делькура сделал заметку и кивнул с уважением: «Вы снова сделали невозможное, Коста».

Следующий случай — женщина с атипической интоксикацией — потребовал другого режима: более локальных флэш-импульсов и точечной детокс-стимуляции сосудов. Мы провели калибровку, «Друг» дал подсказку по частоте и времени: «Уменьшить амплитуду на 15 % и увеличить интервал между сериями на 8 секунд». Я сжал пальцы на ручке контроля, и прибор отозвался тихим жужжанием. Женщина, которая ещё утром едва могла держать ложку, спустя час уже пыталась улыбнуться. В её глазах мелькнуло то, что не показалось бы на том же экране — небольшое возвращение «я».

При этом «Друг» вёл журнал вмешательств как хирург — спокойно, без эмоций: «Сеанс № 2 завершён. Параметры изменены: f1=1.2Гц; f2=3.0Гц. Побочных реакций не отмечено. Пациент реагирует в пределах нормы». Его цифры позволяли нам не гадать, а выбирать следующий шаг. Для врача это — как иметь второго ассистента, который никогда не устаёт.

Доктор Делькура подошёл после третьего пациента — он кивнул, глядя на экраны: «Ваш сканер и блок — это не массовая магия, Коста. Это инструментальная медицина нового типа. Но будьте осторожны с протоколами — кто-то может потребовать документы и объяснения». Я ответил просто: «Документы будут потом. Результаты — здесь и сейчас».

За окном медленно опускалось солнце над озером. Мы держали ритм: короткие часы процедур, перерывы на анализ данных, разговоры с медсестрами о дозах и последующих наблюдениях. «Друг» не умолкал ни на секунду: он сопоставлял биомаркеры с архивом, искал соответствия в базе и — когда находил — тихо отмечал это в нашем логе: «Пациент № 2 — метаболический маркер схож с кейсом PRIME_042 из архива. Рекомендуется контроль через 24 часа».

По окончании всех процедур доктор Делькура провёл нас по коридору, в котором висели фотографии студентов медицины и тесты — и сказал низко: «Вы приходите с техникой, которую ещё не все понимают. Это и есть ваша сила». Я посмотрел на него и подумал, что действительно — иногда самое сложное не изобрести прибор, а научить мир доверять ему.

Зал аукциона был всё тем же — холодный мрамор, бронзовые перила, хрусталь на потолке. В Цюрихе знали, как делать видимость спокойствия, даже когда рядом кружится миллион.

4000 монет лежали в витрине — аккуратные, одноунцевые крюгерранды, в идеально одинаковых капсулах. Всё шло по сценарию: два постоянных клиента — «Твидовый» и представитель Катара — не торопясь, подняли таблички, обменялись формальными взглядами и, не устраивая шоу, закрыли лот. Сумма прошла точно по оценке, без надбавок, как будто эти слитки уже давно имели своего владельца.

— Всё чинно, — шепнул генерал, сидевший рядом с Вальтером Мюллером. — Деньги любят порядок.

Он кивнул, глядя на экран, на котором проецировался слайд очередного лота. «Друг» сообщил генералу:

— Переводы подтверждены покупателями. Деньги поступят на счет ориентировочно через три часа.

Следующим лотом вышли два камня. Казалось бы, всего пара бриллиантов — не крупнее вишни, но свет в них работал иначе. С первого взгляда они притягивали к себе взгляды всех в зале: не было того мелкого «искрения», к которому привыкли эксперты, — свет в них жил глубже, плотнее, как в дыхании.

Аукционист начал спокойно:

— Лот номер семь. Два камня с экспериментальной огранкой, происхождение — частное собрание. Начальная цена — двести пятьдесят тысяч франков за камень.

Первые ставки пошли вяло, пока не поднялся представитель Катара — в белом тхобе, с золотым агалем на голове, глаза внимательные, холодные. Почти одновременно — другой табличкой — отозвался человек из левой ложи, с чёрной бородой и орденской булавкой на лацкане. Саудовская Аравия.

Генерал слегка улыбнулся:

— Началось.

— Двести семьдесят, — сказал катарец.

— Триста, — тихо, но твёрдо произнёс саудит.

Аукционист не успел объявить шаг, как оба подняли таблички почти одновременно.

— Триста двадцать!

— Триста пятьдесят!

— Триста семьдесят!

Зал ожил, словно разом проснулся. Даже постоянные коллекционеры, привыкшие к рутине торгов, стали переглядываться. Сотрудники аукциона пытались держать вид деловитости, но воздух уже загустел от азарта.

— Удивительно, — шепнул генерал, — как быстро духовное превращается в финансовое. Стоит им только почувствовать запах власти.

— Или бессмертия, — тихо ответил ему Вальтер. — Такие камни нельзя просто купить — ими пытаются купить судьбу.

— И очень часто проигрывают, — заметил генерал.

Тем временем ставки перевалили за полмиллиона. Катарианец уже говорил громче, чем хотел, пальцы у него дрожали, он шептал советнику что-то на арабском. Саудит сидел спокойно, но глаза у него были острые, как лезвие: не азарт — принцип.

— Шестьсот пятьдесят тысяч! — крикнул он.

— Семьсот! — почти сразу перебил его катарец.

Аукционист поднял молоток, уже чувствуя шоу:

— Семьсот тысяч франков! Есть ли выше?

Зал замер. Саудит медленно поднялся.

— Семьсот двадцать. И точка.

Катарианец выдохнул, оглянулся на своего помощника, тот кивнул.

— Семьсот пятьдесят.

Генерал тихо усмехнулся:

— Игра пошла на самолюбие. Теперь не про деньги.

— Верно, — сказал Вальтер. — Теперь — кто больше верит в легенду.

Саудит ещё мгновение смотрел на сцену, потом пожал плечами и сел. Аукционист опустил молоток с тем пафосом, на который хватало его швейцарской выдержки:

— Продано! Семьсот пятьдесят тысяч франков! Полтора миллиона за лот…

Аплодисменты были приглушённые — уважительные, но с оттенком шока. Генерал подался вперед и высказался через нийроинтерфейс:

'Вот и всё. Теперь один из них повезёт домой бриллианты, созданные в космосе, и будет верить, что купил кусочек вечности.

«Друг» вмешался:

'Подтверждаю: идентификатор лота зарегистрирован в базе Sotheby's. Транзакция оформлена. через ЦБ Катара. Реакции в СМИ нет.

Генерал поднял брови:

— Нет, значит, ещё не осознали, что купили.

Они поднялись из ложи, оставив зал в полумраке, где всё ещё пахло бумагой, деньгами и свежим кофе. Снаружи Цюрих светился витринами банков, и даже снег казался там не снегом, а тонким слоем золота.